Кладом называется сокровище, зарытое в земле. Встарь, как известно, некуда было прятать или отдавать под верное обеспечение сокровища во время отъезда или при опасности грабежа со стороны неприятеля или бродяг, разбойников, скитавшихся по России шайками. И богатства, полученные из земли, вверяли ей же на сохранение. Эти богатства преимущественно состояли из приобретенного золота или серебра в монетах и вещах, реже — в драгоценных каменьях.
Если только припомнить, как пытали разбойники богатых людей огнем, то легко понять и то, что обладатель богатства со своей стороны принимал все меры и хоронил сокровища как можно лучше и потайнее: то просто, то с зароком (с заклинанием, иначе — с завещанием, словесным заговором) на имя какого-нибудь человека, а часто на того, кому попадется запись или бумажное завещание, в котором описано место, где положен клад. Случалось и так, что завещатель при зарывании клада делал заклинание, что клад этот зарывается на столько-то голов, значит, достанется тому, кто будет из числа пытавшихся взять клад сверх означенного числа лиц. По понятию кладовщиков, клад, положенный на столько-то голов (например, “на сорок голов”), причиняет сорока кладоискателям смерть, а сорок первый кладоискатель получает клад беспрепятственно. Рассказывают, что клады показываются по ночам в виде светлых огоньков над тем местом, где клад схоронен, и обыкновенно в ночное время, иногда в виде свечи горевшей; также говорят старожилы, что свеча показывается горящей пред иконой. Тут нужно сделать удар по той вещи и сказать: “Аминь, аминь, рассыпься!” И будто клад покажется то в виде котла, сундука с разными драгоценностями и монетами, то в виде бочонка, а то иногда многих бочонков. Порой, говорят, клад показывается человеку в пустынном месте в виде какого-либо животного или птицы и указывает, кому должно достаться сокровище. Тут нужно, по словам автора “Абевеги”, иметь предосторожности, потому что опыт взятия клада сопряжен с различными опасностями и страхом, так как черти, оберегающие этот клад, угрожают опасностью жизни, крича: “Бей! жги! режь!” Поэтому тот, кто приобретет клад, должен, не оглядываясь назад, зааминить место и брать с собою денег сколько можно.
Иногда сокровища клада можно было выбрать в несколько раз, но иногда случалось, что все, в первый раз взятое, было и последним. После того клад не открывался.
Один крестьянин нашел клад, который ему дался, или открылся, взял с собою денег сколько мог и ушел, заметив место. И сказал, между прочим, кладу, что он по истечении такого-то времени возвратит деньги. Так и случилось, он принес и возвратил деньги в клад в свое время. Так заем повторился несколько раз. Только однажды крестьянину не удалось это исполнить в срок, он хотя и произвел уплату, но спустя некоторое время. Что же? Клад более не открывался крестьянину. Да и сам он потерял все, что приобрел при щедрости клада.
Клады Стеньки Разина. Разина считают колдуном и вот как его описывают (”Нива”. 2 марта 1875 года. XII кн.).
Памятен Стенька народу. История рассказывает о нем одно, совсем другое говорят народные предания. В них он и богатырь, и чародей.
Еще до Разина, услышите на Волге, Ураков разбойничал, только давно уже это было. Стенька совсем мальчишкой лет пятнадцати в шайку к нему пошел из Ярославля и в кашевары поступил. Скоро не поладил он с атаманом. Идет раз судно купеческое, Ураков и хотел остановить, а кашевар кричит: “Брось, не стоит: бедно!” Тот и пропустил. Идет другое. Стенька опять кричит: “Бедно! Брось!” Пропустил атаман и это судно, озлился на Стеньку и ударил в него из пистолета, а Стенька хоть бы пошатнулся, вынул пулю да назад и подает: “Возьми, — говорит, — пригодится в другой раз”. Ураков со страху наземь упал, а шайка врассыпную, потому такого чуда ей видеть и не доводилось. После того Стенька Уракова разряженным пистолетом застрелил и сам атаманом стал. И пошел Стенька разбойничать да вольничать… Ему все нипочем, все одно, царские ли, купеческие ли суда идут — со всех брал положенное.
Вот и шлет ему раз царь строгий спрос: “Зачем ты, Стенька, мои царские суда грабишь?” А Стенька в ответ: “Не знаю, Ваше Царское Величество, которые суда ваши, которые не ваши”. Тут царь на свои-то гербы велел ставить. После Стенька долго не трогал. Купцы и догадались: давай гербы на своих посудинах прибивать. Стенька опять без разбору начал грабить, не стало от него ходу никому. Царского войска он не боялся. Шел он раз с войском мимо Царева бугра и велел каждому по полной шапке земли с него взять — так что чуть-чуть вершинку сняли. Ну а у Стеньки, кроме людской, другая сила была: он себя с малых лет нечистому продал — не боялся ни пули, ни железа, ни на огне не горел, ни в воде не тонул. Бывало, сядет в кошму, по Волге на ней плывет. На воздух поднимается на ней, потому что был чернокнижник, глаза умел отводить. Его в острог посадят да за запоры; а он возьмет уголь, напишет на столе лодку, спросит воды испить, плеснет той водой, река станет. Сядет в лодку, кликнет товарищей — и уж на Волге Стенька. Ничем убить его нельзя было: от всего был заговорен — ну и не боялся ничего. На что грозный воевода в Астрахани, а какую над ним Стенька шутку сшутил!
Приехал из Персидской земли, стал ему челом бить, что вот, мол, разбойничал, а теперь царю русскому новую землю покорил, отпиши, что прошу от него милости. Много Стенька добра всякого из-за моря привез. Воевода кричать было начал, задарил его Стенька, и разбежались у воеводы глаза. Всего-то ему хочется: и того и другого — что ни завидит. Понравилась ему шуба, а была она у Стеньки заветная. “Подай шубу! Подари! Нешто тебе, — говорит, — жалко ее?” Грозит воевода: “Царю пожалуюсь!” Отдал Стенька шубу да и молвил: “На, тебе шубу, да чтобы не наделала она шуму!” Так и вышло, Стенька после всю Астрахань разорил, а с воеводы астраханского шкуру спустил по самые пятки. И добро сделал Стенька: комара не заклял. Астраханцы все к нему приставали: “Закляни да закляни у нас комара”. — “Не закляну, — говорит, — вы же без рыбы насидитесь!” Так и не заклял. Из Персидской земли княжну вывез да и милуется с ней. Товарищи и давай смеяться: “Видно, — говорят, — она тебе дороже нас стала? Все с ней возишься”. Так что же сделал Стенька? Взял княжну в охапку да в Волгу и бросил, не пожалел. “На, кормилица, — говорит, — ничем-то я тебя не подаривал”. Стеньке все нипочем было. Безбожник был Стенька: грабил он со своей шайкой и обители святые — монастыри, на все Бог Стеньку попускал, только раз остановила его Казанская Божия Матерь. Подошел он к Усть-Медведицкому монастырю на Дону и стал требовать с него откуп. “Не дадите откупа, разорю, — говорит, — и вас всех перебью”. Просил монастырь Стеньку повременить до утра. Ночь накрыла; шайка вокруг стен стоит, огни развели, спать улеглись. И явилась ночью Стеньке во сне чудной красоты женщина, явилась и сказала: “Отойди от этого места”. Утром Стенька пришел в монастырь и требовал, чтобы все иконы показали, какие есть. Показывают Стеньке иконы, все не та. Наконец сыскали одну, греческого письма, икону Казанской Божией Матери. Взглянул Стенька и в ней узнал ту женщину, что ночью во сне видел. Зазрила Стеньку совесть, помолился он Владычице, монастырь наградил и ушел, ничего не тронул.
После опять Бога забыл и много погубил христианских душ; дворян больно не любил Стенька, мучил их всячески, а в Астрахани архиерея с колокольни сбросил. Прокляли за это Стеньку на всех соборах, а после свои же начальству выдали, да он опять сбежал, и смерти ему по сию пору нет, где пропадает — не ведомо. Старые люди сказывают, что судно в горах у моря Каспийского мучается, видали, говорят, его там. Постарел Стенька, индо мохом весь оброс, выходит из гор и все спрашивает у прохожих, не умножился ли грех на Руси? Не сожигают ли сальных свеч вместо восковых?
И по-другому рассказывают в Жигулях. Шло раз по Волге судно, а на нем один бурлак хворый был. Видит хозяин, что работать бурлаку не под силу, дал ему лодку и ссадил в горах. “Иди, — говорит, — куда-нибудь выйдешь, а перевозить тебя даром не хочу; кто тебя знает, выздоровеешь ты или нет?” И пошел бурлак по тропинке в лес, еле тащится. Ночь пришла, ни зги не видать, только впереди огонек мелькает. Пошел он на него и вошел в землянку; сидит в землянке старик, волосатый весь и седой-преседой.
Попросился бурлак переночевать, тот сперва не пускал, а после и говорит: “Пожалуй, ночуй, коли не боишься”. Прохожий человек подумал: “Чего бояться? Разбойникам у меня взять нечего”. Лег и заснул. Вдруг просыпается — шум, гам, крик, свист и ветер по лесу, и влетела в землянку всякая нечисть. Давай старика мучить, тискать, груди у него сосать, они у него большие, словно у бабы. Только зорька черкнула, они и отлетели. Передохнул и говорит: “А знаешь ли, у кого ты ночевал и кто я?” — “Не знаю”, — говорит бурлак. — “Я — Стенька Разин, великий грешник, — смерти себе не знаю и здесь за грехи свои муки терплю”. У бурлака хворь давно как рукой сняло, — стоит, слушает старика. “Далеча отсюда в земле с кладом вместе ружье зарыто, — говорит Стенька, — спрыг-травой заряжено — там моя смерть. На вот тебе грамотку!” И дал старик запись на богатый клад. Зарыт был он в Симбирской губернии, в селе Шатроманах, и столько казны в нем было, что, по его сказаниям, можно было Симбирскую губернию сорок раз выжечь и сорок раз обстроить лучше прежнего. Все было прописано в грамотке, сколько чего и как взять.
Первым делом надо было взять икону Божией Матери, часть денег по церквам и по нищей братии раздать, а после взять и из ружья выпалить да сказать три раза: “Степану Разину вечная память!”
Тогда в ту же минуту умер бы Стенька и кончились бы его муки, да не случилось так. Клад бурлаку не дался: человек он был темный, грамоты не знал и отдал запись в другие руки; а грамотники словом одним обмолвились — клад в землю пошел; совсем было до него дорылись, дверь видно было. Перед тем как сгинуть, много успел Стенька всякого добра схоронить. Денег девать было некуда. Струги у Стеньки разукрашены, уключины позолочены, на молодцах бархат с золотом, дорогие шапки набекрень сбиты, едут Волгой, песни удалые поют, казной сорят, по буграм да по курганам Стенька казну закапывал.
В Царицынском уезде, неподалеку от Песковотовки, курган небольшой стоит, всего каких-нибудь сажени две вышины. В нем, говорит народ, заколдованный клад положен, целое судно как есть полно серебра и золота. Стенька его в полную воду завел на это место. Когда вода сбыла, судно обсохло, он курган над ним и наметал, а для приметы наверху яблоневую палку воткнул. Не простой человек посадил ее: стала палка расти, выросла в большое дерево, и яблоки с нее были только бессемянные, сказывают. Все доподлинно знали, что в кургане клад лежит, да рыть было страшно; клад не простой был положен, из-за кургана каждый раз кто-то выскакивал, страшный-престрашный. Видно, нечистые стерегли Стенькино добро.
Есть еще на Волге Hаcmина гора. Не клад в ней схоронен, а Стенькина полюбовница; сам он одно время жил здесь, а Настасья при нем жила. Уходил Стенька куда, и разбойников ставил сторожить. Берег атаман Настасью пуще глаза да не уберег от смерти. Умерла девица. Зарыл ее Стенька на бугре и закручинился, не знает чем место заметить, чем помянуть. А с бугра все видно: и обозы, и степи, и суда на реке. Вот видит Стенька три воза со стеклами. “Стой, опрастывай! Тащи наверх!” В степи взять больше было нечего; на Волге, как на грех, тоже не видать ничего. Высыпал на бугор кучу битого стекла, чем и место заметил, а возчикам в память отвалил не одну меру серебра да по разным дорогам и отпустил, чтобы они, выходит, друг над другом, никакого лиха не сделали. Вот какой был Стенька! Битого стекла и сейчас много находят. На Дону у Стеньки камень был, а на Волге бугор. Атаман на кошме своей то и дело перелетал с Волги на Дон, с Дону на Волгу.
На правом берегу Волги действительно много показывают Стенькиных бугров: чуть покруче — глядишь и его. Народ сам забыл, где настоящий бугор Стеньки Разина, и крестит его именем то один, то другой. “Тут Стенька станом стоял, — говорят, — вот здесь шапку оставил, так и зовут это место “Стенькиной шапкой”. На том бугре стольничал, там клад положен и заклят”.
У всех этих бугров есть общие сходные черты: все они одной крутой стеной обрываются в Волгу, а от соседних возвышенностей отделяются глубокими ущельями. Недалеко от деревни Банновки, между селом Золотым, Саратовской губернии, и устьем большого Еруслана, обрыв на Волге носит название бугра Стеньки Разина. Один человек там не так давно пропал через него. Вот как дело было.
Заночевало у Стенькина бугра судно. Один бурлак и стал у товарищей спрашивать, согласен ли кто с ним идти на бугор посмотреть, что там есть.
Сыскался охотник, пошел. А бурлак-то был из дошлых, хотелось ему клад добыть. Вышел с товарищем на берег да и говорит ему: “Молчи знай, что бы тебе ни померещилось”. Ну, ладно. Влезли на самую вершину, видят: яма не яма, а словно погреб какой с дверью. Спустились туда, в землянку попали. В переднем углу пред иконою лампадка горит и так хорошо, что не вышел бы из нее. Посередке гроб стоит; на гробу три железных обруча и молоток большой возле лежит да пучок прутьев железных. А по стенам чего только нет: и бочки с серебром, и бочки с золотом; камней разных, золота, посуды сколько!.. И все, как жар, горит.
Помолились бурлаки иконе, и дока поднял молот и сбил обручи с гроба долой. Крыша у гроба отскочила, вышла девушка-раскрасавица и спрашивает: “Чего вам, молодцы, надо? Берите всего, чего хотите!” Красавица эта была Маришка-безбожница. Дока, ни слова не говоря, схватил железные прутья и давай ее полосовать, что есть силы. Товарища индо жалость взяла. “Что ты, — говорит, — делаешь? Побойся Бога!” Только он эти слова сказал, как в ту же минуту все пропало; подняло его невидимой силой и вынесло наверх. Нет ни ямы, нет ни двери, только слышал из-под земли, как крикнул кто-то: “Девятого”.
Клад был заклят на много человеческих голов. От страха бурлак обеспамятел, через силу сполз со Стенькина бугра и три года был без языка. С той поры не выискивалось охотников клад добывать, потому, кто его знает, на сколько он голов положен.
Выше Камышина верст за сорок показывают еще бугорок Стеньки Разина, а верст на восемь выше слободки Даниловки лежит ущелье Стенькина тюрьма, прозванная Дурманом. В старые годы, говорят, оно было окружено таким густым лесом, такой чащей, что пленному выйти некуда было, оставалось только кинуться в воду. И Уранову гору укажут вам неподалеку от колонии Добринки. Это высокий, саженей в семьдесят, бугор, из которого убитый Стенькой Уранов, говорит преданье, кряду семь лет после смерти кричал зычным голосом судам, проходившим по Волге: “При-во-ра-чи-вай!” Где только не жил Стенька, по рассказам! Пещеру его показывают и в Жигулях; толкуют про подземный ход в несколько саженей, вырытый им под всю лугу. Про Стенькины ходы говорят и в Симбирске.
Народ помнит о своем неумирающем атамане, и ни о ком здесь нет столько преданий, как об этом удалом разбойнике, чародее-богатыре, и об его несметных богатствах и кладах.
Предания о кладах в Ветлужском уезде, Костромской губернии. Мне рассказывали, что по Вятскому тракту в Верховье, в лесу, есть клад, который в этой местности близ дороги показывается народу в самом очаровательном виде. Он представляется в виде рассыпанного на поляне золота, в виде монет, а также в виде бочонков с золотом и серебром. Рассказывают, что некоторые крестьяне, проезжая мимо, пользовались этим золотом и богатели от того, но, набравши один раз золота сколько можно — в карманы, за пазуху, за голенища, не могли уже вторично найти это сокровище, да и места не могли отыскать. Клад пропадал.
То же (рассказ, записанный во время поездки почтовым трактом от Костромы к Нижнему Новгороду составителем сей книги). В Костромской губернии один крестьянин так рассказывал: однажды ему приснилось во сне, что в известной местности зарыт клад. Причем были указаны приметы, и было сказано, что клад этот зарыт разбойником, у которого была подруга жизни. Умирая, он наградил ее так, как только умел, чтобы слишком богато обеспечить ее существование с сыном ее. Но его богатство было несметно и зарыто в земле. Умирающий разбойник написал запись и в ней завещал все свое наследство, зарытое в земле, внукам и дальнейшему потомству. Так было возвещено во сне. Крестьянин видел сон этот три раза кряду и решился попытать, действительно ли существует хоть местность, привидевшаяся во сне? Местность действительно была найдена, но как ни рылись, не могли найти такого клада.
Потом крестьянину опять привиделся сон, где говорилось, что клад можно получить только по записи, что запись та находится в Казани у богатых (ныне) купцов, праправнуков разбойника, что ее нужно от них взять. И только тогда можно найти клад, когда дашь обещание на эти богатства построить три церкви. Понятно, что богатство было громадное, если была возможность построить три церкви. Крестьянин был человек зажиточный, он нашелся побывать в Казани, найти этих наследников и хранителей записи, поговорил с ними, но владетели записи не решились отдать ее; а крестьянин на том же основании не решился соединиться с ними по недоверию, так дело и кончилось.
То же. Клад в Верховье. Одна женщина как-то видела во сне, что некто, явившись к ней, открывал ей клад, говоря, что если она пойдет со своим кровным племянником или племянницею вдвоем, а нет, так с кем-нибудь из ближних родственников в полночь, то клад ей откроется. Сон повторился три ночи кряду. Нельзя было не поверить. Обратилась баба к своему родному племяннику и стала приглашать его с собою для отрывания клада. Место, где был клад, осмотрели. Во сне ясно было обозначено место, и его еще днем нашли. Наступила ночь. Баба до смерти боится идти одна, не менее ее боится идти и племянник. “Не позвать ли с собою кого, тетушка?” — “Да пожалуй, возьмем кто посмелее”, — соглашается тетка. Взяли каких-то двоих, троих смельчаков. Место благо знакомое. Вооружились дубинками (против нечистой-то силы) и пошли. Не дошли сажень пятнадцать, смотрят: на том месте огонек сверкает, скачет, а ветер так и гудит! Место-то лесное, свищет по хвое холодный, так сердце и замирает: ведь время-то самое полуночное. Идут, словно упираются, да назад оглядываются. Не дошли до клада и пяти сажень, а уж им чудища стали показываться, плясать и скакать пред огнем. “Глядит мой племянник, — повествует баба, — а уж провожатые-то бегут от нас, только пятки улипают. Не выдержали и мы с племянником, за ними же следом побегли, не помним, как с ужасу-т до домов добежали, потому что очень уж страх обуял, да и ветер-то очинно круто свистал и посвистывал… беда!” — заключила рассказчица.
Золотой петушок. То же рассказывали про одну крестьянку, которая в скорое время разбогатела и поправила хозяйство следующим случаем. Однажды, взобравшись на возвышенность, в виде луговины, находящуюся близ дороги, женщина увидела золотистого петушка. Первый раз баба не обратила на это внимания, второй раз тоже. В два первых раза баба сметила что-то такое необыкновенное, из ряда вон, причем, конечно, заметила, что ни куриц, ни петухов таких нет в окрестности, да и не бывало. На третий раз сметливая женщина прихватила с собою в передник овсеца и пошла на эту гору, где видела золотистого петуха. А он тут как тут. Бросила эта женщина овса, петушок подбежал клевать; вот она и начала, идучи к своей деревне, подсыпать, словно сеять, овес; петушок идет за ней да идет, знай клюет, а баба торопко к дому идет, чтобы овса хватило… вот и до ворот дошла… через порог перешагнула… перебежал порог петушок. Как только петушок вбежал во двор, сметливая женщина, затворив ворота, убила наотмашь золотого петушка, и он рассыпался в чистую золотую монету. Баба деньги подобрала и счастливо жить стала.
