Легенда о елке пастернак

Материал (1 класс) на тему: Мини-спектакль «Легенда о ёлке» | скачать бесплатно | Социальная сеть работников образования

Мини-спектакль «Легенда о ёлке»
( по одноимённому произведению Бориса Пастернака)
Близ пещеры, в которой родился Спаситель мира, росло три дерева – ель, олива и пальма. В тот святой вечер
Ликовала вся природа,
Величава и светла,
И к ногам Христа – младенца
Все дары свои несла.
В числе прочих принесла свои золотистые плоды и росшая подле пещеры олива. Пальма тоже предлагала свой зелёный шатёр как защиту от огня и непогоды. Только ель одна печально стояла
В унынии тихом,
Боязлива и скромна,
Тщетно думая и не зная, что бы ей принести в дар младенцу Иисусу.
Печально поникли её ветви, и от стыда и тайных мук обильно закапали у неё слёзы прозрачной смолой.
Эти слёзы увидала
С неба звёздочка одна,
Тихим шёпотом подругам
Что – то молвила она.
(Звучит песня в исполнении участников спектакля:
Водят звёзды хоровод,
Чудный миг пришёл.
Ангел светлый возвестил:
Иисус рождён
Припев:
Рождество, Рождество
Снова к нам пришло.
Рождество, Рождество –
Свет для нас оно.
Прибежали пастухи
И волхвы пришли.
Поклонились до земли,
Дары принесли.
Припев:
Дивным светом озарён,
Наш Спаситель спит.
Дева сон его святой
Бережно хранит.
Припев:)
И вдруг свершилось чудо. Звёзды посыпались с неба огненным дождём и усеяли ёлку по всем её веткам, сверху донизу. Тогда она, радостно затрепетав, гордо подняла свои ветви и впервые явилась миру в ослепительном блеске…
С тех пор и пошёл у людей обычай убирать ёлку в рождественский вечер яркими огнями свечей. С тех пор
Каждый год она сияет
В день великий торжества
И огнями возвещает
Светлый праздник Рождества.

Литературные легенды о рождественской ёлке

Приобретенные ёлкой новые символические смыслы нуждались в логическом объяснении и обосновали, требуя текстов – сказок, легенд и рассказов, которые подтверждали бы её право быть предметом пояснения. В русской народной традиции такие тексты отсутствовали.
Если предмет нового культа не может найти опоры в исконной мифологии (и ёлка здесь не единственный пример), на помощь обычно приходит литература. Когда по всей территории Германии стал распространяться обычай устанавливать на Новый год хвойное деревце и когда оно в процессе христианизации превращалось в рождественское дерево, аналогичная задача стояла перед немецкими писателями, а несколько позже – перед писателями других европейских народов. В результате в Европе возник корпус текстов, в которых культовое дерево и праздник в его честь оказались связанными с евангельскими и церковными событиями [см.: 511; 510].
Во второй половине XIX века в России было создано множество сказок и легенд о ёлке. Значительная часть сюжетов пришла с Запада. Их переводили, перерабатывали, перелагали стихами и печатали в выходивших к Рождеству подарочных книжках, а также в праздничных выпусках журналов, в первую очередь – детских. При этом совершался определённый отбор сюжетов: одни из них по той или иной причине отбрасывались, другие подвергались переделкам и переосмыслению, третьи же усваивались. Так, русская традиция не приняла широко бытовавшие в Германии легенды, связывавшие превращение ели в рождественское дерево с именем Мартина Лютера. Те же тексты, которые не травмировали религиозное и национальное чувство, переходя из сборника в сборник, из журнала в журнал, тиражировались в большом количестве, закрепляя в сознании детей образ рождественской ёлки.
Ёлочные сюжеты не отличались особой изобретательностью, но они вполне добросовестно выполняли свою функцию, доступно объясняя детям происхождение и смысл обычая, в котором они принимали участие. Из них ребёнок получал ответ на вопрос, почему именно ёлка уподобилась чести стать «Христовым деревом». В анонимной «Русской сказке о рождественской ёлке» она рассматривается как символ вечной жизни, напоминающий детям «тот чудный Божественный свет, который в ночь осенил в поле пастухов, когда им ангел Господень явился и возвестил великую радость о рождении Спасителя» [360, 6 ]. В одной из «рождественских легенд» говорится о том, как ёлку, пришедшую в Вифлеем вместе с другими деревьями удостовериться в рождении Спасителя, младенец Иисус вознаградил за скромность, сделав героиней праздника в его честь. Варьируясь в деталях, эта возникшая в Германии легенда многократно перелагалась стихами и прозой. Приведу (с небольшими сокращениями) одну из её стихотворных переработок:
Три дерева – пальма, маслина и ёлка –
У входа в пещеру росли;
И первые две в горделивом восторге
Младенцу поклон принесли.
Прекрасная пальма его осенила
Зелёной короной своей,
А с нежных ветвей серебристой маслины
Закапал душистый елей.
Лишь скромная ёлка печально стояла:
Она не имела даров,
И взоры людей не пленял красотою
Её неизменный покров.
Увидел то ангел Господень
И ёлке любовно сказал:
«Скромна ты, в печали не ропщешь,
За это от Бога награда тебе суждена».
Сказал он и – звёздочки с неба
Скатились на ёлку одна за другой,
И вся засияла, и пальму с маслиной
Затмила своей красотой.
Младенец от яркого звёздного света
Проснулся, на ёлку взглянул,
И личико вдруг озарилось улыбкой,
И ручки он к ней протянул.
А мы с той поры каждый год вспоминаем
И набожно чтим Рождество…
[353, 31?32 ]
Тот же сюжет был обработан Д.С. Мережковским в стихотворении «Детям», впервые опубликованном в 1883 году в детском журнале «Родник», а впоследствии под разными названиями неоднократно перепечатывавшемся в рождественских выпусках периодических изданий:
Ликовала вся природа,
Величава и светла,
И к ногам Христа?Младенца
Все дары свои несла.
Близ пещеры три высоких,
Гордых дерева росли,
И, ветвями обнимаясь,
Вход заветный стерегли.
Ель зелёная, олива,
Пальма с пышною листвой –
Там стояли неразлучной
И могучею семьёй.
И они, как вся природа,
Все земные существа,
Принести свой дар хотели
В знак святого торжества.
Предвидя неприкаянность земной жизни Христа, пальма обещает предоставлять ему приют под «зелёным шатром» своей кроны; «отягчённая плодами» олива даёт обет протягивать Христу свои ветви и стряхивать для него на землю «плод золотистый», когда он будет «злыми людьми покинут без пищи».
Между тем в унынье тихом.
Боязлива и скромна,
Ель зелёная стояла:
Опечалилась она.
Тщетно думала, искала –
Ничего, чтоб принести
В дар Младенцу?Иисусу
Не могла она найти;
Иглы острые, сухие,
Что отталкивают взор,
Ей судьбой несправедливой
Предназначены в убор.
Горестно поникают ветви ели, и, «между тем как всё ликует, / Улыбается вокруг», она начинает плакать «от стыда и тайных мук»:
Эти слёзы увидала
С неба звёздочка одна,
Тихим шёпотом подругам
Что?то молвила она.
Вдруг посыпались – о чудо! –
Звёзды огненным дождём,
Ёлку тёмную покрыли.
Всю усеяли кругом,
И она затрепетала,
Ветви гордо подняла,
Миру в первый раз явилась,
Ослепительно светла.
С той поры, доныне, дети,
Есть обычай у людей
Убирать роскошно ёлку
В звёзды яркие свечей.
Каждый год она сияет
В день великий торжества
И огнями возвещает
Светлый праздник Рождества.
[255, 204?206 ]
Из литературных легенд подобного рода ребёнок узнавал о том, что ёлку ему посылает «Боженька», а приносят её ангелы. В рассказе В. Евстафиевой 1905 года «Ваня» маленькая девочка спрашивает: «Няня, а ангелочки уже прилетели?» – «Прилетели, прилетели, родной мой. Будь паинькой, как я тебя учила, а то они улетят и ёлочку назад к Боженьке унесут» [130, 196 ]. И далее приводится реакция детей, увидевших нежданную ими ёлку:
Посреди комнаты, вся сверкая огнями, стояла небольшая нарядная ёлка. Вбежавшие дети с восторгом смотрели на неё и, радостно хлопая в ладоши, весело повторяли: «Боженька нам ёлку послал. Боженька добрый!»
[130, 199, см. также: 297]
Символическая соотнесённость ёлки с Иисусом Христом привела к возникновению образа «Христовой» или «Божьей ёлки», которая зажигается в небе рождественской ночью:
– Отчего, скажи мне, мама,
Ярче в небе звёзд сиянье
В ночь святую Рождества?
Словно ёлка в горнем мире
В эту полночь зажжена,
И алмазными огнями
И сияньем звёзд лучистых
Вся украшена она?
– Правда, сын мой.
В Божьем небе
Ночью нынешней святой
Зажжена для мира ёлка,
И полна даров чудесных
Для семьи она людской…
[282, 1041 ]
Тот же образ разрабатывается во многих других текстах:
Чутко спят дети.
Их в сладких видениях
Ёлка манит с высоты…
[90, 76 ]
Образ «Христовой ёлки» положен в основу известного в Европе рождественского сюжета о ёлке у Христа, на которую попадают дети?сироты, умершие в канун Рождества. Одним из первых произведений о «ёлке у Христа» стала баллада немецкого поэта Фридриха Рюккерта «Ёлка ребёнка на чужбине». Этот сюжет хорошо знаком нам по рождественскому рассказу Достоевского 1876 года «Мальчик у Христа на ёлке»:
– Пойдём ко мне на ёлку, мальчик, – прошептал над ним вдруг тихий голос. … и вдруг, – о, какой свет! О, какая ёлка! Да и не ёлка это, он и не видал ещё таких деревьев! … Это «Христова ёлка», – отвечают они ему. – У Христа всегда в этот день ёлка для маленьких деточек, у которых там нет своей ёлки…
[123, XXII, 16 ]
Именно благодаря образу «Христовой ёлки» трагическое повествование о смерти ребёнка получает у Достоевского светлый финал. Сразу же после появления этого рассказа он становится образцовым рождественским текстом. Уже на следующее Рождество 1876 года о нём писали как о произведении, «отличающемся высокими поэтическими достоинствами (напоминающими творчество Гофмановского гения)», где «бедному замерзающему ребёнку снится ёлка с радужными огнями и плодами у Христа» [289, 871 ]. О широком распространении представлений о «Христовой ёлке» свидетельствуют многие тексты: в рассказе Е. Тихоновой «Рождественская ёлка» (1884) дочери лесничего, отец которой был посажен в тюрьму, Христос прислал с ангелами ёлку, пообещав, что вскоре он будет выпущен на свободу [420, 1808?1817 ]; в рассказе В. Табурина «Ёлка на небе» (1889) сын прачки, посланный за щепками для растопки печки, заблудился в городе и начал замерзать; его подбирает «барыня» и относит к себе в дом, где отогревшийся ребёнок видит наряженных ангелами детей и роскошное дерево, которое он принимает за ёлку, устраиваемую «Боженькой бедным детям» [418]; в рассказе некоего В.Н. «В лесу» (1898) девочка Дашутка, ища в лесу «тятьку», думает, как хорошо её умершему «братику» на небе, где «ангелы ему устраивают ёлку – большую, как у господ» [77, 4 ] и др.
Из легенд, сказок и рассказов о рождественской ёлке ребёнок узнавал, как она неизменно выступает в роли спасительницы и защитницы униженных и обездоленных; как её наличие в доме способствует выздоровлению тяжелобольных детей [468; 489], как вместе с ёлкой в дом возвращаются блудные сыновья, дочери, мужья и жёны, находятся потерявшиеся или же украденные дети [163], как в семью приходит мир и благополучие [120; 130; 9; 183 и др.]. В рассказе Е. Тихоновой «Рождественская ёлка» (1884) ёлка приютила и согрела мальчика, спешившего на Рождество в город к маме [420]; в рассказе К.В. Назарьевой «Потухшая ёлка» (1894) вместе с ёлкой к детям возвращается мать, а к отцу – жена, покинувшая его много лет назад [267]; в рассказе Коваля «Сочельник» (1894) вернувшийся на Рождество из дальних странствий разбогатевший возлюбленный героини приносит ёлку, делает ей предложение и высказывает желание усыновить её детей [190]; в рассказе А.И. Куприна «Тапер» (1900) именно на празднике ёлки происходит встреча маленького музыканта?тапера со знаменитым композитором и пианистом Антоном Рубинштейном, определившая его дальнейшую судьбу как музыканта [211, III, 84 ], и т.д., и т.п.
Согласно таким текстам, появление ёлки, само её присутствие создаёт благоприятную атмосферу, которая как бы стимулирует свершение счастливых событий. Ёлка становится для детей «путеводной звездою к добру», как в стихотворении С. Караскевича «Ёлка» (1904), в котором умирающая мать завещает отцу ежегодно зажигать ёлку «для сиротинок детей», надеясь, что это будет для них спасением:
Маяком она сыну блеснёт.
Остановит над пропастью дочь.
[176, 1056 ]
Подобного рода рождественские «ёлочные» утопии в неисчислимом количестве заполняли праздничные номера газет и журналов, создавая идеализированные картины семейного счастья, которое принесла в дом рождественская ёлка.
⇐ Предыдущая11121314151617181920Следующая ⇒
Date: 2015-10-21; view: 1313; Нарушение авторских прав

Литературные легенды о рождественской ёлке — Русская ёлка: История, мифология, литература

Именно благодаря образу «Христовой ёлки» трагическое повествование о смерти ребёнка получает у Достоевского светлый финал. Сразу же после появления этого рассказа он становится образцовым рождественским текстом. Уже на следующее Рождество 1876 года о нём писали как о произведении, «отличающемся высокими поэтическими достоинствами (напоминающими творчество Гофмановского гения)», где «бедному замерзающему ребёнку снится ёлка с радужными огнями и плодами у Христа» [289, 871]. О широком распространении представлений о «Христовой ёлке» свидетельствуют многие тексты: в рассказе Е. Тихоновой «Рождественская ёлка» (1884) дочери лесничего, отец которой был посажен в тюрьму, Христос прислал с ангелами ёлку, пообещав, что вскоре он будет выпущен на свободу [420, 1808-1817]; в рассказе В. Табурина «Ёлка на небе» (1889) сын прачки, посланный за щепками для растопки печки, заблудился в городе и начал замерзать; его подбирает «барыня» и относит к себе в дом, где отогревшийся ребёнок видит наряженных ангелами детей и роскошное дерево, которое он принимает за ёлку, устраиваемую «Боженькой бедным детям» [418]; в рассказе некоего В.Н. «В лесу» (1898) девочка Дашутка, ища в лесу «тятьку», думает, как хорошо её умершему «братику» на небе, где «ангелы ему устраивают ёлку — большую, как у господ» [77, 4] и др.
Из легенд, сказок и рассказов о рождественской ёлке ребёнок узнавал, как она неизменно выступает в роли спасительницы и защитницы униженных и обездоленных; как её наличие в доме способствует выздоровлению тяжелобольных детей [468; 489], как вместе с ёлкой в дом возвращаются блудные сыновья, дочери, мужья и жёны, находятся потерявшиеся или же украденные дети [163], как в семью приходит мир и благополучие [120; 130; 9; 183 и др.]. В рассказе Е. Тихоновой «Рождественская ёлка» (1884) ёлка приютила и согрела мальчика, спешившего на Рождество в город к маме [420]; в рассказе К.В. Назарьевой «Потухшая ёлка» (1894) вместе с ёлкой к детям возвращается мать, а к отцу — жена, покинувшая его много лет назад [267]; в рассказе Коваля «Сочельник» (1894) вернувшийся на Рождество из дальних странствий разбогатевший возлюбленный героини приносит ёлку, делает ей предложение и высказывает желание усыновить её детей [190]; в рассказе А.И. Куприна «Тапер» (1900) именно на празднике ёлки происходит встреча маленького музыканта-тапера со знаменитым композитором и пианистом Антоном Рубинштейном, определившая его дальнейшую судьбу как музыканта [211, III, 84], и т.д., и т.п.
Согласно таким текстам, появление ёлки, само её присутствие создаёт благоприятную атмосферу, которая как бы стимулирует свершение счастливых событий. Ёлка становится для детей «путеводной звездою к добру», как в стихотворении С. Караскевича «Ёлка» (1904), в котором умирающая мать завещает отцу ежегодно зажигать ёлку «для сиротинок детей», надеясь, что это будет для них спасением:

Легенда о Рождественской елке | СЕМЬЯ и ВЕРА

Легенда о Рождественской елке
Во многих странах на Новый год и Рождество принято наряжать елку. Впервые это начали делать в Германии в Средние века. Первыми игрушками были яблоки, орешки и различные сладости. Позже елку стали украшать блестящими игрушками, лампочками, свечами, а на самом верху вешали звезду — в напоминание о Вифлеемской звезде, указавшей место рождения Иисуса Христа. А о происхождении этого обычая придумали красивые истории.
…Не только люди, но и деревья, которые росли около пещеры, где появился на свет Христос, и луговые цветы, пестреющие вокруг, — все по-своему принимали участие в великом торжестве. Но самыми счастливыми выглядели три дерева, стоящие у самого входа в пещеру: им хорошо видны ясли и покоящийся в них Младенец, окруженный сонмом Ангелов. Это стройная пальма, прекрасная пахучая маслина и скромная зеленая елка. Все радостней, все оживленнее становится шелест их ветвей, и вдруг в нем явственно слышатся слова:
— Пойдем и мы поклонимся Божественному Младенцу и поднесем Ему наши дары,— говорила, обращаясь к маслине, пальма.
— Возьмите и меня с собой! — робко промолвила скромная елка.
— Куда тебе с нами! — окинув елку презрительным взглядом, гордо ответила пальма.
— И какие дары можешь ты поднести Божественному Младенцу?— прибавила маслина. — Что у тебя есть? Только колючие иглы да противная липкая смола!
Промолчала бедная елка и смиренно отошла назад, не осмеливаясь войти в пещеру, сиявшую небесным светом. Но Ангел слышал разговор деревьев, видел гордость пальмы и маслины и скромность елки, ему стало жаль ее, и, по своей ангельской доброте, он захотел помочь ей.
Великолепная пальма склонилась над Младенцем и повергла перед Ним лучший лист своей роскошной кроны.
— Пусть он навевает на Тебя прохладу в жаркий день, — сказала она. А маслина наклонила свои ветки, с них закапало душистое масло, и вся пещера наполнилась благоуханьем. С грустью, но без зависти, смотрела на это елка. «Они правы, — думала она, — где мне с ними сравниться! Я такая бедная, ничтожная, достойна ли я приблизиться к Божественному Младенцу!»
Но Ангел сказал ей:
— В своей скромности ты унижаешь себя, милая елка, но я возвеличу тебя и разукрашу лучше твоих сестер!
И Ангел взглянул на небо. А темное небо усеяно было сверкающими звездами. Ангел сделал знак, и одна звездочка за другой стали скатываться на землю, прямо на зеленые ветки елки, и скоро вся она засияла блестящими огоньками. И когда Божественный Младенец проснулся, то не благоухание в пещере, не роскошный веер пальмы привлекли Его внимание, а сияющая елка. На нее взглянул Он, и улыбнулся ей, и протянул к ней ручки. Возрадовалась елка, но не загордилась и своим сиянием старалась осветить пристыженных, стоявших в тени маслину и пальму. За зло она платила добром. И Ангел видел это и сказал:
— Ты доброе деревце, милая елка, и за это ты будешь вознаграждена. С этих пор, когда люди будут вспоминать Рождество Спасителя, и ты не будешь забыта. Каждый год в это время ты, как теперь, будешь красоваться в сиянии множества огней, и маленькие дети будут, глядя на тебя, радоваться и веселиться. Будут радоваться и взрослые, вспоминая при виде тебя золотые дни детства. И ты, скромная. зеленая елка, сделаешься символом веселого рождественского праздника.
<< На главную страницу

Легенда о рождественской ёлке.Борис Пастернак — 4 Сентября 2011 — Блог — Главпочтамт



Легенда о рождественской ёлке

Эта история произошла в далеком прошлом. «Вифлеем, убогая пещера, и первый плач Спасителя мира. Родился Иисус! Внимая песнопению ангелов, вслед за путеводной звездой волхвы спешат с далекого востока на поклонение Божественному Младенцу. И не только люди, но и деревья, и луговые цветы, пестреющие вокруг, — все по-своему принимают участие в этом великом торжестве…»
Радостно колышутся ветви деревьев, поклоняясь Божественному Младенцу, и в ликующем шелесте листвы, в шепоте трав слышится выражение благоговения к совершившемуся чуду. Всем хочется видеть родившегося Спасителя: деревья и кусты простирают свои ветки, цветы приподнимают головки, стараясь заглянуть внутрь пещеры, обратившейся теперь в священный храм.
Счастливее других три дерева, стоящих у самого входа в пещеру: им хорошо видны ясли и покоящийся в них Младенец, окруженный сонмом ангелов. Это стройная пальма, прекрасная пахучая маслина и скромная зеленая елка. Все радостней, все оживленнее становится шелест их ветвей, и вдруг в нем явственно слышатся слова:
— Пойдем и мы поклонимся Божественному Младенцу и поднесем Ему наши дары, — говорила, обращаясь к маслине, пальма.
— Возьмите и меня с собой! — робко промолвила скромная ёлка.
— Куда тебе с нами! — окинув ёлку презрительным взглядом, гордо ответила пальма.
— И какие дары можешь ты поднести Божественному Младенцу? — прибавила маслина.
— Что у тебя есть? Только колючие иглы да противная липкая смола!
Промолчала бедная елка и смиренно отошла назад, не осмеливаясь войти в пещеру, сиявшую небесным светом. Но ангел слышал разговор деревьев, видел гордость пальмы и маслины и скромность елки, ему стало жаль ее, и, по своей ангельской доброте, он захотел помочь ей.
Великолепная пальма склонилась над Младенцем и повергла перед Ним лучший лист своей роскошной кроны.
— Пусть он навевает на Тебя прохладу в жаркий день, — сказала она.
А маслина наклонила свои ветки. С них закапало душистое масло, и вся пещера наполнилась благоуханьем.
С грустью, но без зависти, смотрела на это елка. «Они правы, — думала она, — где мне с ними сравниться! Я такая бедная, ничтожная, достойная ли я приблизиться к Божественному Младенцу!»
Но ангел сказал ей:
— В своей скромности ты унижаешь себя, милая елка, но я возвеличу тебя и разукрашу лучше твоих сестер!
И ангел взглянул на небо.
А темное небо усеяно было сверкающими звездами. Ангел сделал знак, и одна звездочка за другой стали скатываться на землю, прямо на зеленые ветки елки, и скоро вся она засияла блестящими огоньками. И когда Божественный Младенец проснулся, то не благоухание в пещере, не роскошный веер пальмы привлекли Его внимание, а сияющая елка. На нее взглянул Он и улыбнулся ей и протянул к ней ручки.
Возрадовалась елка, но не загордилась и своим сиянием старалась осветить пристыженных, стоявших в тени маслину и пальму. За зло она платила добром.
И ангел видел это и сказал:
— Ты доброе деревце, милая елка, и за это ты будешь вознаграждена. Каждый год в это время ты, как теперь, будешь красоваться в сиянии множества огней, и маленькие дети будут, глядя на тебя, радоваться и веселиться. И ты, скромная, зеленая елка, сделаешься знамением веселого рождественского праздника».
Предсказания Ангела сбылись, и с тех самых пор лесная ель радует народ каждый Новый Год от Рождества Христова!
***
Близ пещеры, в которой родился Спаситель мира, росло три дерева – ель, олива и пальма.
В тот святой вечек, когда зажглась на небе путеводная звезда, возвестившая многострадальному миру о появлении на свет Того, который принес с собой «весть надежды благостной».
Ликовала вся природа,
Величава и светла,
И к ногам Христа-младенца
Все дары свои несла.
В числе прочих принесла свои золотистые плоды росшая подле пещеры олива. Пальма тоже предлагала свой зеленый шатер, как защиту от зноя и непогоды. Только ель одна печально стояла
В унынии тихом,
Боязлива и скромна,
тщетно думая и не зная, что бы ей принести в дар младенцу Иисусу. Печально поникли ее ветви, и от стыда и тайных мук обильно закапали у нее слезы прозрачной смолой.
Эти слезы увидала
С неба звездочка одна,
Тихим шепотом подругам
Что-то молвила она
И вдруг свершилось чудо.
Звезды посыпались с неба огненным дождем и усеяли елку по всем ее веткам, сверху донизу.
Тогда она, радостно затрепетав, гордо подняла свои ветви и впервые явилась миру в ослепительном блеске…
С тех пор и пошел у людей обычай убирать елку в рождественский вечер огнями свечей. С тех пор
Каждый год она сияет
В день великий торжества
И огнями возвещает
Светлый праздник Рождества.
Борис Пастернак.

«Легенда о Пастернаке» | Уроки истории XX век

Не публиковавшаяся ранее статья о Борисе Пастернаке, написанная известной переводчицей Норой Галь. Мы предваряем публикацию комментарием её дочери, литературоведа Эдварды Кузьминой, сохранившей и передавшей «Урокам истории» текст статьи.
«Нора Галь, известная как переводчица, очень любила поэзию. Поэзией проверяла, если в каком-то слове в переводе усомнилась. А самые любимые поэты – Пастернак и Блок.
Недаром в самом начале семейной жизни ее однокурсник на филфаке МГПИ, а позже муж и мой отец Борис Кузьмин подарил ей сборник стихов Цветаевой, но как посвящение написал на нем строки Пастернака:
Грех думать, ты не из весталок:
Вошла со стулом,
Как с полки, жизнь мою достала
И пыль обдула.
Эти строчки вошли и в ее статью «Легенда о Пастернаке». Тогда еще до перевода было далеко, и Нора Галь, и Борис Кузьмин в институте начинали как литературоведы. И 15 августа 1946 года она написала эту статью. У меня в архиве пожелтевшая копия этой статьи, и маминым почерком написано: “Было передано на Италию и оплачено – спасибо В. Гришаеву! – хотя как раз тогда Б Лча раздолбали. (Статья была мне заказана ВОКСом и сдана накануне разгрома!)”. Мама всячески старалась поэта защитить… Увы, это не спасло поэта от разгрома»
Эдварда Кузьмина
Печатается с сокращениями, в оригинале 24 страницы. Публикация и вычитка текста Елены Калашниковой.
Летом 1917 года, в начальную пору своего творческого бытия Борис Пастернак написал стихи об уединении художника, о том поэтическом чердаке, где бывают в гостях и Лермонтов и Эдгар По, но куда не заглядывает время:
В кашне, ладонью заслонясь,
Сквозь фортку кликну детворе:
Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?
Почти тридцать лет прошло с тех пор – но и поныне у многих именно эти строки прежде всего ассоциируются с именем Пастернака. Этой давней своеобразной декларацией – полувызовом, полуусмешкой – наивные люди поныне стараются объяснить всего поэта.
Борис Пастернак поистине настоящий поэт. Это художник очень своеобразный, подчас очень сложный, подчас необыкновенно, по-детски чистый, наивный и непосредственный. Одаренный чудесным зрением, он видит природу, цветы и травы, человеческие глаза и улыбки так, как не видит их, кажется, никто другой. Удивительно легко, в совершенстве, как дыханием, владеет он языком. Каждое его слово – свое, неожиданное, и образ вспыхивает внезапной радостью в каждой строке. Он бесконечно музыкален, у него почти не встретить прямолинейных, назойливых аллитераций, но так легко, играючи переливаются, перекликаются его строки, столько отзвуков, не сразу даже заметных, эхом отзываются изнутри строфы на каждую рифму, что пастернаковский стих буквально зачаровывает – его можно слушать без конца, словно журчанье потаенного серебряного родника в лесу.

Конечно, легенда о Пастернаке родилась не из одной только строфы об утерянном счете тысячелетий. В первые годы творчества, став где-то на переломе от символизма к футуризму, Пастернак и в самом деле писал такие стихи, о которых нелегко было бы сказать – в каком веке они написаны.
Раскройте цикл «Начальная пора» или «Сестра моя жизнь». Перед вами щедро распахнута большая душа. Каждый волен заглянуть в это царство полновесных признаний и мелькнувших вскользь недомолвок, и кто не может понять – не поймет, запутается в загадках, намеках, недосказанности, а пожалуй и уйдет от порога, махнув рукой. А для другого и в самом деле раскроется чудесный мир. Отрочески, юношески страстное приятие жизни звучит в этих стихах: «жар предплечий студит объятие орла», тот, кто вчера уснул ребенком, встает с первым светом и опоясывается «мечом призывов новых» – начинается жизнь, вступаешь в нее полный готовности ко всему, что идет впереди. Для кого-то это могло быть деяние и подвиг, для лирического героя Пастернака это были радость и печаль любви и расставанья и, может быть, самое главное – встреча лицом к лицу с вселенной, с огромной и близкой Природой. Он вошел в нее запросто, принял ее всю, без изъятия. Это – полное, совершенное слияние, и отсюда – своеобразнейшее сочетание необычайности и обыденности: пруд становится явленной тайной, вровень со свечою на письменном столе поэта висят расцветшие миры
И через дорогу за тын перейти
Нельзя, не топча мирозданья.
Незабываемый плачущий сад – свидетель и наперсник печали поэта, озорные звезды, встрепанные веселые кусты, легкомысленный весенний дождь – все в сговоре с ним, и они прекрасно понимают друг друга. Каждая ночь и каждый рассвет, каждая метель и первая весенняя почка становятся личным делом поэта, его волнением, частью его биографии. Забегая вперед, можно сказать, что и поныне, перешагнув за пятый десяток, Пастернак сохранил эту чудесную юношескую способность – жить и дышать заодно с природой, делить с нею все зори и сумерки, всем сердцем отзываться на лепет сиреневой ветки и сонного ручья. Завидное свойство молодости – и искусства. И не случайно в цикле «Занятье философией» определение поэзии всё в том же слиянии с соловьями и прудом и сладким заглохшим горохом на грядках – и так мгновенен от сада и купальни переход ко всей вселенной.
Что еще сказать о лирике Пастернака, о его изумительных стихах о любви, то насквозь светящихся «улыбкой взахлеб», то задыхающихся от слез? Тут дело, должно быть, не в мастерстве, а в этой беспредельной искренности и задушевности, которая покоряет читателя даже тогда, когда событие, в сущности, мало его касается. Поэтому задевают самые незначительные, интимные мелочи, какие-то сугубо личные комнатные и дачные воспоминания среди «Развлечений любимой» и «Песен в письмах, чтобы не скучала». Достоянием каждого, вашим собственным воспоминанием становится «коробка с красным померанцем» – милая, кажется, тысячу раз и нами виденная каморка, куда с полудетской и хозяйской уверенностью входит любимая:
Грех думать, ты не из весталок:
Вошла со стулом,
Как с полки, жизнь мою достала
И пыль обдула.
И рядом с этим – такое всеохватывающее, по праву входящее в самый драгоценный золотой фонд всечеловеческой лирики – стихотворение «Марбург», еще одна захлебнувшаяся в слезах повесть о неразделенной любви, и это едва ли не каждому читающему по-русски человеку памятное четверостишие:
В тот день всю тебя от гребенок до ног,
Как трагик в провинции драму Шекспирову,
Носил я с собою и знал назубок,
Шатался по городу и репетировал.
Да, это чудесная, покоряющая лирика. Но ведь циклы «Начальная пора» и «Поверх барьеров» писались в годы 1912-1916, «Сестра моя жизнь» – летом 1917 г. Огромные перемены потрясали родину Пастернака и всю военной грозой охваченную землю. Что же, неужели и вправду шум событий не достигал его слуха, эпоха не заглядывала на пресловутый чердак?
Пастернак в 1914 году говорил о войне, как о дурном сне в крови, в развалинах, в запахе ксероформа, говорил тоже словно сквозь сон – и так ясно сквозит в этих мучительных строках жгучее желание спрятаться, наглухо укрыться от кошмара – все равно, за плотным покровом снега или под пуховым одеялом. Но мир вокруг с каждым годом становился тревожнее – и неминуемо тревога проскальзывала в стихи. Пускай она сливается с какими-то самыми личными ощущениями – кто, в самом деле, может утверждать, что в «Балладе» не только музыка рождает это взволнованное сердцебиение:
Бывает, курьером на борзом
Расскачется сердце, и точно
Отрывистость азбуки Морзе,
Черты твои в зеркале срочны.
И все же не без влияния этой тревоги, наступающей извне, рассвет на Каме принимает такой грозный облик:
И утро шло кровавой банею,
Как нефть разлившейся зари,
Гасить рожки в кают-компании
И городские фонари.
К 1915 году, когда писались эти строки, слишком много от кровавой бани было в окружающем реальном мире – дыхание тревоги не могло но проникнуть в образность пастернаковских стихов. И еще раньше, в отрывке «Десятилетье Пресни», определенность предчувствия сливается с определенностью темы:
Тому грядущему, быть ему
Или не быть ему?
И «разбастовавшиеся небеса», и – тучи «под ружьем», «как в казармах батальоны», и декабрь, стоящий вечной памятью героям – весь этот словарь, казалось бы, так несвойственный Пастернаку, все чувство, пронизывающее эти строки, подтверждает: безразличия к судьбам родины не могло быть и на злополучном чердаке.

Ему никогда не был свойствен исторический или национальный нигилизм. Ему было близко и дорого всё, близкое и дорогое каждому читающему и мыслящему человеку. Он писал великолепные стихи, в которых, кажется, минутами начинают звучать могучие и нежные, грозные и смеющиеся голоса Бетховена, Гёте, Шекспира. Стихи о Мефистофеле и о Маргарите, о Дездемоне, Офелии и их творце, о Бальзаке. И через четверть века после этих стихов он заново открыл Шекспира русскому читателю. Пастернаковские переводы “Ромео и Джульетты”, «Антония и Клеопатры», «Отелло», «Гамлета» – переводы замечательной, не просто формальной, но внутренней верности, верности чувства и духа. А вместе с классиками и гигантами Европы он мастерски переводит грузинских собратьев и современников. Через Пастернака русский читатель принял как родных многих талантливых грузинских поэтов. Нередко, когда писатель становится переводчиком, это – знак, что ему нечего сказать о современности и для нее. Кое-кому казалось, что и Пастернак в переводы старается уйти от действительности. Но это неверно. Не только большинство грузинских стихов, переведенных им, – живая, до глубины прочувствованная им действительность. Шекспир, так жадно и радостно встречаемый советским читателем и зрителем, и для него и для Пастернака, – равно живой, сегодняшний, близкий. Именно поэтому так блестяще удались Пастернаку его переводы.
Сколько раз в русской поэзии и прозе возникал образ Петра и Петербурга! Сколько взволнованных, проникновенных стихов за столетие с лишним освещено именем Пушкина! Иначе не может быть – здесь вершины нашей истории и нашего искусства, то, высокое и прекрасное, что понял в веках и чем по праву гордится наш народ. Так понятно, что эти любимые и священные имена вновь возникают в поэзии Пастернака: он бережно хранит все, что свято и во всечеловеческой культуре и в гении родного народа. И здесь – никогда не изменяющая Пастернаку свежесть восприятия и образа. Он не рисует законченной картины, не описывает событие с начала до конца, человека – от черты к черте, не вырисовывает подробный портрет. Но в цикле «Петербург» – какой сегодняшний, только что с морского простора ветер обдувает вам щеки на хрупких дощатых мостках, на сыром берегу, где вот-вот, сию минуту рождается город. Это – день сотворения. И хоть Петр, едва ли не между строк мелькнувший, здесь не вычерчен во весь рост – он живет, он зрим и осязаем, исполненный неукротимой энергии строителя. В такие же «дни творения», в какие-то самые главные, самые взволнованные часы видит и рисует Пастернак и Пушкина. В «Темах и вариациях» каким острым ощущением времени, ощущением и минуты и века надо было обладать, чтобы так передать словно самим пережитую ночь, когда просыхал черновик «Пророка»!
В 1943 году мы прочли тоненькую книжку новых стихов Пастернака «На ранних поездах». Это – стихи 19З6-1941 гг, включая первые месяцы войны. После этого были и еще стихи более позднего военного времени, они вошли в «Земной простор», они – это так необычайно для Пастернака! – порою появлялись в газетах. Он писал о том, что в эти дни было жизнью родины, чувствуя себя неотрывной, неотделимой ее частицей. Он писал о судьбе и людях Сталинграда и Ленинграда, о великом гневе, который стал долгом каждого в дни, когда враг всего живого и человеческого «делал что хотел, как Ирод в Вифлееме» – когда мучились и умирали искалеченные немецкими бомбами дети. Он писал о доблести советских воинов, о «безымянных героях осажденных городов», о тех, чей облик он скрывает «в сердце сердца» как самое драгоценное из пережитого. И рядом – другой облик войны, ее тыловые будни, ставшие бытом: та же подмосковная дача, но затемненная и замаскированная по всем правилам лета 1941 года, тот же дачник, но – зачастивший на ополченский пункт и удовлетворенно ощутивший в руке вес оружия, которое «лет на двадцать моложе» его самого.
В этих стихах неподдельное волнение высказано с такой сдержанностью, с такой простотой, что она может показаться «не-пастернаковской». Но это не измена себе. Это – зрелость поэта. Пастернак в книге «На ранних поездах» по-прежнему и взволнован и лиричен, так же горячо откликается он голосам природы, так же наново, словно впервые в жизни принимает он каждое ее чудо – весенний бред половодья и сказочную красоту первого зимнего дня. Образы, рожденные его вдохновением в 1936 и 1941 годах, так же внезапны и молоды, как бывало в пору «Сестры моей жизни». Если прочесть «Сосны», «Иней», «Вальс со слезой», «Летний день», «Опять весна», не зная заранее имени автора, не ошибешься в догадке: никто кроме Пастернака не мог так увидеть «стыдливую скромницу» – новогоднюю ёлку в тот час кануна, «когда о елке толки одни». Кому еще дано почувствовать такую свежесть, словно тебя, за день обожжённого солнцем, как глиняный кувшин, ночь наполняет прохладой и сиренью! Чьими еще могли бы быть эти строки:
И вот, бессмертные на время,
Мы к лику сосен причтены, —
или другие, о затишьи зимнего заиндевелого леса, похожем «на четверостишье о спящей царевне в гробу»! Что перечислять, что цитировать – конечно же, это Пастернак, всегда изумляющий и, боюсь, почти не переводимый. Но в то же время его речь, его образность – проще, чем в ранних книгах, и уже только совсем неподготовленному читателю она покажется головоломной. А преобладает в этих стихах та удивительная, строгая чистота, для которой недостаточны кажутся все привычные эпитеты – прозрачный, кристальный… И когда хочешь определить ее, вспоминаются «Волны», горный воздух кавказских высот и образ громадного пляжа на черноморском берегу: вот он, одаренный «сверхъестественной зрячестью», «на все глядящих без пелен», «обнявший, как поэт в работе, что в жизни порознь видно двум», и над ним – такой же всевидящий «зоркий, как глазной хрусталик, незастеклённый небосклон». Кажется, вот такую ничем не заслоненную и не замутненную зоркость обрел Пастернак, а с нею – и классическую ясность своих нынешних стихов.

Народ, чьи безыменные герои в дни войны вошли в «сердце сердца» поэта, был ему кровно близок и прежде. Пастернак дорожил прошлой историей своей страны – это естественно для художника, для гуманиста, для подлинного – в лучшем смысле слова – интеллигента. Но ему дорога была и история ее сегодняшнего дня – и вот, обращаясь к самым значительным моментам ее, к минутам самого высокого напряжения и подъема, он создавал лучшие свои страницы. Именно здесь приходит к нему «неслыханная простота» – не та, что влечет за собой «полную немоту», но та, что крепчайшим настоем истинной поэзии, искусства, нераздельного с чистой и неопровержимой правдой, доходит до сердца, становится понятна и дорога каждому, кто приникнет к этому чудесному источнику. Таковы лучшие страницы Пастернака – в «Девятьсот пятом годе», в «Лейтенанте Шмидте», в «Высокой болезни», строки той же силы есть и в последних предвоенных и военных его стихах.
В 1934 году, на первом всесоюзном съезде советских писателей произошел небольшой эпизод, вызвавший много улыбок, – нельзя не улыбнуться и теперь, вспоминая. Сам Пастернак сказал об этом на съезде так:
«…когда я в безотчетном побуждении хотел снять с плеча работницы Метростроя /пришедшей с делегацией строителей метро приветствовать съезд – НГ/ тяжелый забойный инструмент, названия которого я не знаю /смех/, но который оттягивал книзу ее плечи, мог ли знать товарищ из президиума, высмеявший мою интеллигентскую чувствительность, что в этот миг она была сестрой мне и я хотел помочь ей как близкому и давно знакомому человеку».
В стихотворении “На ранних поездах”, давшем название всему новому сборнику, есть другое признание в том же чувстве великой братской близости:
Сквозь прошлого перипетии
И годы войн и нищеты
Я молча узнавал России
Неповторимые черты.
Превозмогая обожанье,
Я наблюдал, боготворя.
Здесь были бабы, слобожане,
Учащиеся, слесаря.
В них не было следов холопства,
Которые кладет нужда
И новости и неудобстве.
Они несли, как господа.
Это сказано в канун войны. В дни ее те же люди, освобожденные от следов холопства – то, о чем всегда мечтал, чего горячо желал для них Пастернак, – эти же люди стали ее «безымянными героями». Ничто, кроме подлинной любви и подлинного восхищения, не заставило бы поэта принять их в сердце, ничто иное не вызвало бы строк об «обожаньи» и ”боготвореньи”. Да, поистине, Пастернак был всегда независим и верен только своему опыту – и опыт неукоснительно вел его: ближе, теснее, вплотную к родному народу.
Вскоре после выхода в свет «Второго рождения», в 1938 году автору этих строк довелось быть на творческом вечере Пастернака в клубе Московского университета. Аудитория была молодой, в большинстве двадцатилетней, почти сплошь студенческой. Она жадно встречала каждую строчку, уже знакомую, уже запомнившуюся наизусть. И когда, случалось, сам Пастернак запинался, забыв какое-то слово, тотчас же несколько голосов подсказывали ему.
Много лет прошло. И вот снова вечер Бориса Пастернака. На этот раз – уже не в маленькой студенческой, а в большой и разнообразной по составу аудитории. Молодежь преобладает, но – несомненно, не только учащаяся молодежь, и более чем достаточно пожилых лиц, вполне солидных седоватых и лысоватых голов. Пастернак читает свои стихи. И когда он запинается, забыв слово или строчку, сразу много голосов хором приходят ему на помощь, безошибочно подсказывая забывшееся.
Такое полное, такое прекрасное единение писателя с читателем, поэта с народом немыслимо, если поэт в самом деле – «индивидуалист», противостоящий «коллективизму», «аполитичный» и не нуждающийся в понимании одиночка. Да, Пастернак бывал и труден, и сложен, но он не замкнут в себе, он неизменно сохраняет живую, жаркую жадность взгляда и сердца. В поисках новых чувств, нового человека, нового счастья, вместе с новым героем он обрел для своей поэзии и новую форму, ту ясность, которая дается совершенной зрелостью. Его встреча с читателем – это сердечная встреча по-настоящему близких людей. И такой вот вечер лучше всяких слов, убедительнее всяких статей говорит: Пастернак не одинок, он любим, понимаем, близок большому другу, для которого творит – родному народу.
Нора Галь
15 августа 1946

Надсон Семен — Легенда о елке, стихотворение

Весь вечер нарядная елка сияла
Десятками ярких свечей,
Весь вечер, шумя и смеясь, ликовала
Толпа беззаботных детей.
И дети устали… потушены свечи,—
Но жарче камин раскален;
[Загадки и хохот] веселые речи
Со всех раздаются сторон.
И дядя тут тоже: над всеми смеется
И всех до упаду смешит;
Откуда в нем только веселье берется,—
Серьезен и строг он на вид:
Очки, борода серебристо-седая,
В глубоких морщинах чело,—
И только глаза его, словно лаская,
Горят добродушно-светло…
«Постойте,— сказал он, и стихло в гостиной…—
Скажите, кто знает из вас,—
Откуда ведется обычай старинный
Рождественских елок у нас?
Никто?.. Так сидите же смирно и чинно,—
Я сам расскажу вам сейчас…
Есть страны, где люди от века не знают
Ни вьюг, ни сыпучих снегов;
Там только нетающим снегом сверкают
Вершины гранитных хребтов…
Цветы там душистее, звезды — крупнее.
Светлей и нарядней весна,
И ярче там перья у птиц, и теплее
там дышит морская волна…
В такой-то стране ароматною ночью,
При шепоте лавров и роз,
Свершилось желанное чудо воочью:
Родился Младенец-Христос;
Родился в убогой пещере,— чтоб знали…»
1882

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *