Легенда о мести княгини ольги

Месть княгини Ольги древлянам

После того как 945 году древляне убили князя Игоря, киевской княгиней стала Ольга, поскольку на момент смерти Игоря их сын Святослав был ещё совсем мал для правления. Став во главе государства, Ольга решила отомстить за смерть мужа и принудить древлян к покорности.
Первая месть Ольги
После убийства Игоря древляне прислали 20 «лучших мужей» к Ольге, решив посватать её к своему князю Малу. Послы приплыли в Киев на лодке по Днепру и пристали под Боричевым (напротив современной Андреевской церкви). Ольга притворно согласилась на предложение древлян, и, якобы для того, чтобы оказать честь послам, приказала своим подданным торжественно нести тех на лодках до её дворца. Тем временем во дворе уже была вырыта яма, в которую, по приказу Ольги, и были сброшены послы. Потом Ольга вышла из дворца и, наклонившись над ямой, спросила: «Хороша ли вам честь?». На что древляне ответили: «Горше нам Игоревой смерти». После этого княгиня приказала закопать их заживо.
Вторая месть Ольги
После этого Ольга попросила древлян снова прислать ей своих лучших мужей. Древляне откликнулись на её просьбу, отправив в Киев наиболее знатных своих людей — княжеского рода, купцов, бояр. Когда новые послы прибыли к Ольге, она велела сотворить «мовь», то есть истопить для них баню и сказала послам «измывшеся придите ко мне». Затем, дождавшись, пока послы зайдут внутрь, Ольга заперла в «истобъке» древлянских послов, после чего баню подожгли, и древляне заживо сгорели вместе с ней.
Третья месть
Киевское войско было готово к походу на Древлянскую землю. Перед выступлением Ольга обратилась к древлянам со словами: «Се уже иду я к вам, и устройте мне меды многие, иде же убиста мужа моего, и створю я над ним тризну». После этого она отправилась в путь с небольшой дружиной. Вблизи города Искоростеня, на могиле мужа, она повелела насыпать огромный курган и совершать тризну. Древляне пили, а Ольгины отроки прислуживали им. Древляне спросили Ольгу: «Где наши сваты, которых мы послали к тебе?». Она ответила, что они идут сюда вместе с киевской дружиной. В языческие времена на поминальном пиру не только пили, но и устраивали соревнования и военные игрища; Ольга решила использовать этот древний обычай для очередной мести. Когда древляне напились, княгиня сначала велела своим отрокам пить за них, а затем приказала убить их.
Четвёртая месть Ольги
В 946 году Ольга вышла с войском в поход на древлян. Против киевлян выступило большое древлянское войско. Армия Ольги осадила главный город древлян — Искоростень, жители которого убили Игоря. Однако горожане стойко оборонялись, понимая, что не будет им пощады. Осада длилась целый год, но Ольге так и не удалось взять город. Тогда Ольга отправила послов к древлянам с такими словами: «До чего вы хотите досидеться? Или вы хотите все с голода умереть, не согласившись на дань. Ваши города уже взяты, и люди давно возделывают свои нивы». На что горожане ответили: «Рады бы мы отделаться данью, только ты за мужа погибшего жаждешь отомстить». Ольга сказала так: «Я уже отомстила за мужа своего, когда пришли вы к Киеву, и во второй, и в третий раз тогда, когда совершали тризну мужу моему. Поэтому я не буду мстить далее, лишь хочу взять с вам понемногу дани и, помирившись с вами, пойду обратно». Спросили древляне: «Что же ты желаешь взять у нас? С удовольствием дадим тебе мёда и меха». Она ответила на это так: «Сейчас вы не имеете ни мёда, ни мехов. Мне же надо с вас немного: дайте мне от каждого двора по три голубя и по трое воробьёв. Ибо не хочу я тяжелой дани накладывать на вас, как муж мой, а своего прошу у вас малого. Ибо утомились вы в осаде, поэтому дайте мне лишь сие малое». Древляне согласились и, собрав с каждого двора требуемое число птиц, с поклоном послали княгине. Такая необременительная дань не вызвала у них подозрений, так как у восточных славян было принято отдавать птиц в жертву богам.
В это время Ольга, раздав своим воинам голубей и воробьёв, приказала привязать к каждому трут, а как стемнеет — поджечь его и пустить птиц на волю. Так и сделали. Голуби полетели в свои голубятни, воробьи — под стрехи; в городе начался пожар. Когда жители начали покидать горящий город, Ольга приказала своим воинам ловить их: часть древлян была убита, часть — взята в плен. Позже некоторые пленные были отданы в рабство, а на остальных Ольга наложила тяжёлую дань.

Поход Ольги в Древлянскую землю. Месть Ольги 946 — История России

ЧЕТЫРЕ МЕСТИ

Игорь был убит древлянами. Боясь мести за убийство Киевского князя, древляне отправили послов к княгине Ольге, предлагая ей вступить в брак со своим правителем Малом. Ольга сделала вид, что согласна. Хитростью заманила она в Киев два посольства древлян, предав их мучительной смерти: первое было заживо погребено «на дворе княжеском», второе — сожжено в бане. После этого пять тысяч мужей древлянских были убиты воинами Ольги на тризне по Игорю у стен древлянской столицы Искоростеня. На следующий год Ольга снова подошла с войском к Искоростеню. Город сожгли с помощью птиц, к ногам которых привязали горящую паклю. Оставшихся в живых древлян пленили и продали в рабство.
Наряду с этим летописи полны свидетельств о ее неустанных «хождениях» по Русской земле с целью построения политической и хозяйственной жизни страны. Она добилась укрепления власти Киевского великого князя, централизовала государственное управление с помощью системы «погостов».
Православие.ru

«ПОВЕСТЬ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ» О МЕСТИ ОЛЬГИ

В год 6454 (946). Ольга с сыном Святославом собрала много храбрых воинов и пошла на Деревскую землю. И вышли древляне против нее. И когда сошлись оба войска для схватки, Святослав метнул копье в древлян, и копье пролетело между ушей коня и ударило коня по ногам, ибо был Святослав еще совсем мал. И сказали Свенельд и Асмуд: «Князь уже начал; последуем, дружина, за князем». И победили древлян. Древляне же побежали и затворились в своих городах. […] Сказала же им Ольга, что-де «Я уже мстила за обиду своего мужа, когда приходили вы к Киеву, и во второй раз, а в третий — когда устроили тризну по моем муже. Больше уже не хочу мстить, — хочу только взять с вас небольшую дань и, заключив с вами мир, уйду прочь». Древляне же спросили: «Что хочешь от нас? Мы рады дать тебе мед и меха». Она же сказала: «Нет у вас теперь ни меду, ни мехов, поэтому прошу у вас немного: дайте мне от каждого двора по три голубя да по три воробья. Я ведь не хочу возложить на вас тяжкой дани, как муж мой, поэтому-то и прошу у вас мало. Вы же изнемогли в осаде, так дайте же мне эту малость». Древляне же, обрадовавшись, собрали с каждого двора по три голубя и по три воробья и послали к Ольге с поклоном. Ольга же сказала им: «Вот вы и покорились уже мне и моему дитяти, — идите в город, а я завтра отступлю от него и пойду в свой город». Древляне же с радостью вошли в город и поведали обо всем людям, и обрадовались люди в городе. Ольга же, раздав воинам — кому по голубю, кому по воробью, приказала привязывать каждому голубю и воробью трут, завертывая его в небольшие платочки и прикрепляя ниткой к каждому голубю и воробью. И, когда стало смеркаться, приказала Ольга своим воинам пустить голубей и воробьев. Голуби же и воробьи полетели в свои гнезда: голуби в голубятни свои, а воробьи под стрехи, и так загорелись голубятни, а от них клети и сеновалы. И не было двора, где бы не горело, и нельзя было гасить, так как сразу загорелись все дворы.
Повесть Временных лет (перевод О.В. Творогова)

ФОЛЬКЛОРНЫЕ МОТИВЫ В ЛЕТОПИСНОМ ОБРАЗЕ КНЯГИНИ ОЛЬГИ

Двойственность образа Ольги давно привлекла внимание исследователей, которую они объясняют смешением языческих и христианских черт в ее характере, эпической и агиографической традиций в ее описании.
Например, следует обратить внимание на то, что летописный рассказ о «местях» Ольги древлянам весьма символичен. Его символизм заключается в том, что каждая месть представляет собой скрытую загадку о смерти, которую Ольга загадывает древлянам. Древляне не то что не смогли их отгадать, но даже не замечали предлагаемых им загадок и были обречены на смерть. Всего княгиня Ольга в Повести временных лет задавала им четыре загадки подряд. В рассказе о ее первой мести древлянам за убийство ее мужа Ольга предложила древлянским послам заставить киевлян нести их в ладье. Ольга недаром убедила древлян именно лечь в ладье. Она по существу задала загадку древлянам об их похоронах (ладья с лежащими мертвецами — это погребальный обряд, достаточно вспомнить сожжение мертвого руса в описании Ибн Фадлана). Но древляне не поняли, решили, что им хотят оказать великую честь, вернулись на ночь в ладью, легли там и сами подтвердили приговор, будто они мертвы. Оставалось их действительно похоронить, что наутро и было сделано, хотя ничего не заподозрившие послы гордо сидели в ладье, пока их не бросили в яму и не похоронили заживо. Во второй и третьей местях также содержатся неразгаданные загадки — «баня» и «пир» могут также трактоваться как символы страдания и смерти. В третьей мести это видно особенно четко. Древляне спрашивают Ольгу о судьбе послов, которые ездили сватать ее за Мала. Ответ княгини: «Идут за мною с дружиной мужа моего». Все правильно: убитые ею древлянские послы действительно «идут» вслед за перебитым древлянами ближайшим окружением ее мужа. Ольга вовсе не пошла на примитивный обман, а ответила скрытой и довольно изощренной «загадкой». Особенно циничным выглядит языковое коварство Ольги в рассказе о четвертой мести древлянам. Она заявляет древлянам, повторяя с необычной настойчивостью: «Больше уже не хочу мстить, — хочу только взять с вас мало, заключив с вами мир, уйду прочь… Нет у вас теперь ни меду, ни мехов, поэтому прошу у вас мало: дайте мне от каждого двора по три голубя и по три воробья. Я не хочу возлагать на вас тяжкую дань, как муж мой, поэтому и прошу у вас мало. Вы же изнемогли в осаде, оттого и прошу у вас мало». К чему этот повтор: прошу мало, мало, мало… Если вспомнить, что древлянского князя звали Мал, то можно сообразить, что Ольга использовала каламбур и самую простую фразу превратила в загадку. Она снова не обманывала, добиваясь уже не мести, а гораздо большего. Ольга потребовала от древлян князя — предводителя восстания, в данном контексте — всей их независимости, которую и искоренила полностью.
Хотя в истории расправы Ольги над древлянами симпатии летописца были без сомнения на стороне киевской княгини, изуверская жестокость княгини и ее потрясающее коварство не могли вызвать и не вызывали полного одобрения летописца, как не могли у него вызвать одобрения любые проявления коварства и хитрости женщины в отношении мужчины. То, что Ольга наделена в летописи чертами коварной губительницы, говорящей, как все они «клюками», вовсе не случайно. Что-то внушало древнерусскому летописцу в образе святой княгини страх. Вероятно, это было «второе лицо», неумело упрятанное под маску христианского благочестия. Впрочем, коварство Ольги проявляется не только в говорении «клюками». Судя по всему, в Древней Руси были достаточно популярны сказания, в которых Ольга выступает в роли непобедимой коварной невесты, невесты-губительницы. Даже в летописи вошли три подобных сюжета — сватовство к Ольге Игоря, Мала и императора.
Ольга явно относится к фольклорному типу коварных невест. Для древлян сватовство заканчивается плачевно. Еще Н. И. Костомаров отмечал, что эпизод с древлянскими послами, сожженными в бане, несколько напоминает русскую сказку о царевне Змеевне, которая заманивает к себе молодцев и сжигает их в печи. Униженным остается и византийский император. Только Игорю сопутствует удача. Но источники свидетельствуют, что Ольга досталась ему тоже непросто. В целом предание, вошедшее в состав «Степенной книги», очень символично (Игорь преследовал зверя, который находился на другом берегу реки, а, подъехав к воде, встретил Ольгу). Эта ситуация — «брак» — «охота» — встречается в фольклоре. Она воплощается в мотиве встречи героя с чудесным животным (лебедь или лань), которая превращается в девушку-невесту. Чудесная невеста, Ольга, далась Игорю, как и положено, не сразу. Не случайно князь сначала принял Ольгу за удалого, сильного мужчину, в чем, вероятно, проявился еще один былинный сюжет — о поединке с суженой. (На Псковщине рассказывали предание об Ольге, как о «сильной богатырке», переносившей с места на место огромные камни.) В конечном итоге Игорю не удается самому добыть Ольгу. Согласно летописям, ему ее приводит Олег, который, в данном случае, выполняет роль «волшебного помощника» героя. Однако женитьба на «коварной невесте-губительнице», «богатырке» Ольге не может принести Игорю счастья. Встреча Игоря и Ольги происходит на переправе, а переправа в фольклоре часто является символом смерти. Девушка перевозит Игоря на другой берег, что делает его гибель неотвратимой, а Ольга оказывается причастной к смерти князя.
В связи с версией о причастности Ольги к гибели Игоря, особый интерес вызывают предания, собранные еще в 1890-х годах историком и фольклористом Н. И. Коробкой в Овручском уезде, где в древности жили древляне. Эти предания (особенно богато ими местечко Искоростень) повествуют об убийстве княгиней Ольгой своего мужа князя Игоря. В одном из них говорится о том, что Игорь купался в реке, а Ольга шла мимо с войском. Вид голого Игоря ей так не понравился, что она велела убить купальщика. Князь пытался бежать, но люди Ольги настигли его и убили. На месте его могилы Ольга велела насыпать огромный курган, так как, согласно легенде, Игорь был ее мужем. По другой легенде, Ольга убивает Игоря, не узнав его в чужой одежде. В северной части уезда Н. И. Коробка записал предание, повествующее о споре Игоря и Ольги, в ходе которого жена убила мужа. Другое предание рассказывает о семилетней осаде Ольгой Игоря в городе (причем Н. И. Коробка записал неподалеку от села, где услышал это предание, другое, сходное, которое называло этот город Искоростенем). После семи лет борьбы в осажденном городе Игорь решил вырваться из осады по подземному ходу, однако Ольга догадалась об этом и, когда Игорь вышел из подкопа его убили.
Королев А.С. Киевская княгиня Ольга и ее истинная роль в истории гибели ее мужа князя Игоря

Жестокая месть княгини Ольги | SOFTMIXER


Эту женщину по праву можно назвать образцом женской верности. Потеряв мужа, она нашла способ жестоко отомстить его убийцам, а когда ее вынуждали еще раз выйти замуж, то предпочла отречься от веры предков, лишь бы снова не пойти под венец. При этом ей пришлось справляться с тяжким бременем, легшим на ее плечи, – возглавить и сохранить лишенное правителя государство…
Невесть откуда взявшаяся
Ольга впервые появляется в летописях как невеста князя Игоря. А вот кто она и откуда родом, древние тексты дают довольно противоречивые сведения. Согласно «Повести временных лет» ее привели из Пскова. Житие княгини, составленное в XVI веке, утверждает, что ее родиной была «весь Выбутская, находящаяся ныне близ города Пскова, тогда еще не существовавшего».

В Иоакимовской летописи вообще указано, что Вещий Олег нашел племяннику жену в Изборске. Неясна и национальность княгини. Согласно Житию, Ольга была «от языка варяжска», что подтверждает ее скандинавское имя – Ольга (Helga). Но по Иоакимовской летописи она происходит из славянского рода, идущего от самого Гостомысла – древнейшего правителя Руси.
При этом неславянское имя княгини объясняется так: до свадьбы ее звали Прекрасой, а Ольгой ей назвал Вещий Олег. Еще более невероятный факт приводит Типографская летопись начала XVI века: Олег женил Игоря на собственной дочери! В общем, княгиня Ольга возникает в истории как невеста Игоря, полностью соответствуя древнему значению этого слова: «невеста» – та, что пришла невесть откуда.
Месть 1. Живьем погребенные
Мы уже рассказали о том, как князь Игорь был убит древлянами из-за того, что попытался взять с них дополнительную дань. Когда тревожная весть о его смерти облетела Русь, Ольга с сыном Святославом находилась в Киеве. Но не успели на ее щеках обсохнуть слезы печали по погибшему супругу, как под стенами города появились сами убийцы – двадцать избранных мужей от Деревской земли просили у княгини аудиенции. Ольга приняла послов. На вопрос, зачем пришли они, древляне ответили:
– Мужа твоего мы убили, так как он, как волк, расхищал и грабил. А наши князья хорошие, потому что берегут Деревскую землю. Так пойди замуж за князя нашего Мала.
Избавившись от Игоря, древляне решили, что теперь смогут прибрать к рукам всю Киевскую Русь, женив своего князя на вдове погибшего правителя и убив законного наследника. Ведь официально престол Киевской Руси перешел к сыну Игоря Святославу, но так как тому было всего лишь три года, Ольга исполняла роль регентши.

– Любезна мне речь ваша, – подумав, ответила Ольга. – Мужа моего мне все равно уже не воскресить… Я с охотою пойду за вашего молодого князя. Теперь идите, отдохните в ладье вашей, утром же я позову вас на почетный пир. Вы же, когда поутру придут звать вас, скажите, что прибудете туда таким же образом, как прибыли к Киеву: то есть прямо в ладье.
И тогда киевляне понесут вас на головах своих. И пусть все увидят вашу знатность и мою любовь к вашему князю.
Обрадовались древляне и пошли отдыхать в ладью. Утром, как и обещала Ольга, пришли киевляне звать их на пир.
– Мы не пойдем пешими, не поедем на конях. Несите нас к княгине в ладье на головах ваших, – заявили послы.
Киевляне покорно подняли корабль и понесли в город распираемых от гордости древлян. Но не долго они радовались. Едва русичи внесли ладью на княжий двор, тут же сбросили ее вместе с послами в глубокую яму, выкопанную за ночь по велению Ольги.
– Хороша ли вам честь? – спросила княгиня, склонившись над ямой. А потом повелела засыпать яму, живьем похоронив дерзких послов.
Месть 2. Кровавая баня
Расправившись с делегацией, Ольга сразу же послала гонца в Деревскую землю.
– Если вы действительно хотите, чтобы я пошла за вашего князя, присылайте за мной посольство более многочисленное и более знатное, чем первое.
Иначе не пустят меня киевские люди, – объявила она.
Не подозревавшие о том, какая участь постигла первых сватов, древляне отправили в Киев еще полсотни мужей, выбрав самых знатных. Когда они явились в Киев, Ольга повелела истопить баню и передала послам, что примет их лишь после того, как они хорошенько вымоются. Но едва древляне принялись мыться, киевляне подперли двери, обложили баню соломой и хворостом и подожгли. Так свершилась вторая месть княгини Ольги.
Месть 3. Тризна
Наконец Ольга, взяв с собой небольшую дружину, сама отправилась в Деревскую землю. Высланные вперед гонцы объявили, что княгиня перед свадьбой желает оплакать своего погибшего мужа и устроить тризну на его могиле, а потому повелевает свезти как можно больше хмельного меда и яств к городу Искоростень, около которого был убит Игорь. Древляне выполнили указания княгини.
– А где же дружина наша, которую послали за тобой? – удивились они, не обнаружив в свите Ольги посланных к ней сватов.
– Они идут вслед за нами по другому пути со всем моим богатством, – ответила та.
Оплакав Игоря, Ольга приказала насыпать над его захоронением большой курган, после чего пригласила древлян помянуть убитого ими князя. Своим же людям она велела прислуживать на пиру. Когда же древляне опьянели, княгиня воскликнула:
– А теперь рубите их!
И русичи безжалостно перебили всех пирующих. В ту тризну у кургана князя Игоря пролили кровь пяти тысяч человек.
Месть 4. Небесный огонь
Вернувшись в Киев, Ольга собрала войско и через год двинула на Деревскую землю всю русскую рать. Древляне выставили против нее свою армию, но потерпели поражение и заперлись в Искоростене. Взять город оказалось дружине Ольги не по силам – целый год она безрезультатно продержала его в осаде. Древляне отчаянно оборонялись, понимая, что исполненная желанием мести княгиня никого не пощадит. Наконец Ольга смирилась:
– Я уже трижды мстила за смерть Игоря и больше не хочу мести, – передала она с гонцами. – Теперь желаю лишь взять с вас небольшую дань, заключить мир и уйти прочь. Я знаю, что вы сейчас обнищали от войны и не можете уплатить мне ни медом, ни воском, ни кожами. Так дайте мне хотя бы какую-нибудь мелочь, например по три голубя и по три воробья от каждого дома, и мне этого будет вполне достаточно, чтобы убедиться в вашей покорности.

Обрадовались древляне, посчитав эту дань слишком ничтожной, и сразу же исполнили просьбу княгини. Приняв этот странный дар, Ольга пообещала завтра же увести от города свои войска. Но жители Искоростеня даже не подозревали, что большинству из них не суждено дожить до рассвета. Едва сгустились сумерки, княгиня Ольга раздала каждому своему воину по птице, повелела привязать к лапкам трут с фитильком, поджечь и выпустить.
Оказавшись на свободе, воробьи и голуби устремились к своим гнездам в Коростень: в голубятни, под крыши теремов, на сеновалы, в сараи. В городе разом полыхнули все дворы. Ольга же приказала окружить стены и хватать всех, кто попытается покинуть город. Покорив таким образом Деревскую землю, Ольга обложила ее еще большей данью, чем брал ее муж.
Крещение вместо венчания
После расправы с древлянами княгиня Ольга вернулась в Киев и долгие годы правила русскими землями «не как женщина, но как сильный и разумный муж, твердо держа в своих руках власть и мужественно обороняясь от врагов».
Согласно «Повести временных лет» в 955 году она отправилась с дипломатической миссией в Константинополь.
Император Византийской империи Константин VII Багрянородный поразился красоте и разуму русской княгини и пожелал взять ее в жены. Ольга, которая даже после смерти мужа хранила ему верность, оказалась озадачена: как отказать императору, но при этом не испортить отношения между государствами?
И тогда она ответила:
– Хорошо, я выйду за тебя. Да только я – язычница, и негоже мне сочетаться браком с христианином. Вот приму крещение, тогда и веди под венец. Но есть одно условие: если хочешь крестить меня, делай это сам, иначе не покрещусь.
Константин с радостью согласился.

Когда же он, окрестив Ольгу, снова обратился к ней с той же просьбой, та ответила:
– Как можешь ты меня, свою крестную дочь, взять себе женою? Ведь не только по закону христианскому, но и по языческому почитается гнусным и недопустимым, чтобы отец имел женою дочь.
– Перехитрила ты меня, Ольга! – воскликнул император, в очередной раз подивившись ее разуму и смекалке, после чего с богатыми дарами отпустил княгиню домой.
Княгиня Ольга до конца своих дней оставалась правительницей Киевской Руси. Повзрослев, Святослав хоть и возглавил государство, но постоянно находился в военных походах, оставляя свои земли в надежных материнских руках.
Но однажды княгиня сказала сыну:
– Видишь – я больна. Куда хочешь уйти от меня? Когда похоронишь меня, отправляйся куда захочешь.
Через три дня – 11 июля 969 года княгиня умерла. Перед смертью она попросила не справлять по ней языческой тризны, а похоронить по христианскому обряду. Святослав исполнил волю матери. Позже, в 1007 году, принявший христианство ее внук князь Владимир выкопал останки легендарной Ольги и перенес их в основанную им церковь Святой Богородицы.

Кириллица | Как княгиня Ольга отомстила древлянам за смерть мужа

Начать следует с последнего похода ее мужа князя Игоря. В записи за 945 год сказано, что дружина стала жаловаться Игорю на то, что «отроки Свенельда», то есть люди, составлявшие ближний круг его воеводы Свенельда, все «изоделись оружием и одеждой», в то время как сами Игоревы дружинники «наги». Вряд ли княжьи дружинники были настолько «наги», чтобы об этом стоило говорить серьезно, но с дружиной в те времена старались не спорить, поскольку именно от нее зависело, усидит ли князь на киевском престоле. Поэтому Игорь отправился к древлянам, племени, обитавшем на территории украинского Полесья, и учинил погром, прибавив к прежней дани еще новые выплаты, дабы прикрыть вопиющую наготу своих дружинников. Собрав эту дань, он отправился, было ,восвояси, но по дороге, видимо, решил, что хитрые древляне еще где-то что-то припрятали. Отправив основную часть своих людей домой, он с малой дружиной вернулся в древлянскую столицу Искоростень, «желая большего богатства». Это стало его ошибкой. Древляне во главе со своим князем Малом дали ему отпор, перебили всех воинов, а самого Игоря подвергли страшной казни — разорвали его, привязав за ноги к вершинам двух согнутых деревьев.

Первая месть Ольги

Разобравшись таким образом с Игорем, древлянский князь послал делегацию в Киев к беспомощной, как ему казалось, вдове. Мал предлагал Ольге свою руку и сердце, а также защиту и покровительство. Ольга приняла послов ласково, наговорила любезностей, дескать, Игоря уже не вернешь, почему бы и не выйти замуж за такого замечательного князя, как Мал. А чтобы свадебный сговор был еще более пышным, она пообещала послам оказать великую честь, посулив, что завтра же их с почетом принесут на княжий двор прямо в ладье, после чего им будет торжественно объявлена княжеская воля. Пока послы спали у пристани, Ольга распорядилась выкопать во дворе глубокую яму. Утром ладья с древлянами была поднята слугами Ольги на руки и торжественно пронесена по Киеву до самого княжьего двора. Здесь их вместе с ладьей бросили на дно ямы. Летописец сообщает, что Ольга, подойдя к краю ямы и склоняясь над ним, спросила: «Ну, что, какова вам честь?», на что древляне отвечали: «Горше нам Игоревой смерти». По знаку Ольги свадебное посольство было засыпано землей живьем.

Вторая месть Ольги

После этого княгиня отправила к Малу посла с просьбой прислать ей для сватовства самых лучших людей, чтобы киевляне видели, какую ей оказывают честь, иначе ведь могут и воспротивиться, не отпустить княгиню в Искоростень. Мал, не подозревая подвоха, тут же снарядил большое посольство. Когда сваты прибыли в Киев, Ольга, как и положено радушной хозяйке, велела приготовить им баньку, чтобы гости могли помыться с дороги. И как только древляне стали мыться, двери бани подперли снаружи, а саму баню запалили с четырех сторон.

Третья месть Ольги

Разобравшись со сватами, княгиня послала сказать Малу, что она идет к нему, но прежде свадьбы желала бы совершить тризну на могиле своего мужа. Мал принялся готовиться к свадьбе, приказав наварить медов для пиршества. Явившись к Искоростеню с небольшой свитой, Ольга в сопровождении Мала и самых знатных древлян пришла на могилу Игоря. Пир на кургане чуть не был омрачен вопросами Мала и его приближенных: где сваты, которых он засылал в Киев, почему их нет в княгини? Ольга ответила, что сваты едут следом и вот-вот появятся. Удовлетворившись этим объяснением, Мал и его люди принялись за хмельные напитки. Как только они упились, княгиня дала знак своим дружинникам, и они положили на месте всех древлян.

Историко-литературные корни сказания о мести княгини Ольги: sergeytsvetkov

Сказание об Ольгиной мести утраченный подлинник
Появление Ольги в качестве действующего лица русской истории напоминает молниеносный разящий прыжок тигрицы, доселе таившейся в лесной чаще. Энергия, решительность, отвага, коварство и расчетливая свирепость ее действий ужасают и завораживают одновременно. Эти пропитанные кровью страницы «Повести временных лет» лучше любых других аргументов убеждают в том, что за убийство своего мужа отомстила не старуха, в которую превратила Ольгу житийно-летописная традиция, а молодая, не достигшая и тридцати лет женщина.

Сказания о смерти Игоря и мести Ольги появились, по всей вероятности, в XI в. Причем сказание о смерти Игоря, похоже, сложилось несколькими десятилетиями раньше сюжета об Ольгиной мести, поскольку ему присуща большая географическая и терминологическая точность. Игорь отправляется в поход именно в «Дерева», которые во вводной части «Повести временных лет» отнесены к району Северного Причерноморья, а не в «Деревьскую землю», которую усмиряет Ольга и которая при последующем упоминании локализуется на правобережье Днепра, согласно пониманию этого топонима в XI–XII вв.
Во времена Нестора оба сказания уже составляли единый цикл, на что указывает их сюжетная преемственность и наличие в том и другом произведении одного и того же «антигероя» — князя Мала. К сожалению, оригинальный текст этого героического цикла безвозвратно утерян. В «Повести временных лет» мы имеем дело не с самим первоисточником, а с произвольным его пересказом, причем пересказом настолько небрежным, что можно говорить о непоправимой порче структуры и самого смысла всего произведения.
В летописной передаче сказания об Ольгиной мести текстуально-смысловые разрушения оригинала прослеживаются со всей очевидностью. Наглядное свидетельство сокращения летописцами первозданного текста сказания находится в Переяславско-Суздальской летописи, которая сохранила фрагмент, не вошедший ни в какой другой список «Повести временных лет», — так называемый «сон князя Мала»: «Князю же веселие творящу к браку, и сон часто зряше Мал князь: се бо пришед, Ольга даяше ему порты многоценны, червени вси, жемчугом иссаждены, и одеяла черны с зелеными узоры, и лодьи, в них же несеным быти, смолны».
Изъятие сна Мала из большинства летописных списков объясняется, по всей вероятности, вмешательством духовной цензуры XII–XIII вв. Языческая вера в «вещие» сны, в «сонное мечтание» противополагалась христианской духовной трезвенности. Изборник 1076 г. поучает: «Яко же емляи ся за стень и гоняи ветры, тако же емляи веру сном», то есть верить сну — то же самое, что верить видениям (теням, призракам) и дуновению ветра. Подлинно пророческий сон мог быть ниспослан только лицу, искушенному в духовной жизни, как правило монаху.
Такое воззрение на сон ни в коей мере не было каноническим или ортодоксальным: оно целиком определялось историческими условиями — борьбой с языческими пережитками и тем исключительным по значимости местом, которое занимало монашество в православной (византийской и древнерусской) церкви. Средневековье, обожествлявшее свои сословно-кастовые перегородки, слишком часто забывало, что «Дух дышит, где хочет». В Ветхом Завете Господь не раз открывает будущее язычникам: заключенному в тюрьму египтянину (Быт., 40–41), простым солдатам из армии мадианитян и амаликитян (Суд., 7: 13–15), царю Навуходоносору (Дан., 2: 4). Правда, правильное толкование этим сновидениям все равно дают лишь Его избранники — Иосиф, Гедеон, Даниил.
Но что всего поразительнее, так это необъяснимое исчезновение князя Мала из всех известных списков «Повести» сразу после его сватовства к Ольге. Внезапное забвение этого персонажа оказывается настолько полным, что он не обнаруживается даже в своем «родовом» граде Коростене/Искоростене, захваченном войском Ольги. В итоге получается, что месть Игоревой вдовы обрушивается на всех, кроме главного виновника убийства ее мужа, судьба которого так и остается неизвестной.
Утрата крупных фрагментов и целых сюжетных линий первоначального текста сказаний, переработка оставшегося материала в качестве «исторических сведений» тем печальнее, что «древлянский» цикл в целом имеет ценность прежде всего и по преимуществу как литературное произведение. Своими стараниями переделать его в «историю» древнерусские книжники лишь безнадежно загубили красоту и стройность художественного замысла, нисколько не приблизившись к исторической достоверности. «Древляне» шлют новых послов на убой, не дождавшись возвращения прежних; Ольга перед большим карательным походом, «поимши мало дружины», отправляется в «Дерева», избивает на могиле Игоря 5000 «древлян» и целой и невредимой возвращается в Киев; голуби и воробьи летят в свои гнезда, неся на лапах горящую серу (такое поведение птиц совершенно неправдоподобно), в результате чего «вси бо двори взгорешася», — все это, конечно, очень далеко от действительности. В летописном пересказе литература по-прежнему безраздельно торжествует над историей, в том числе и в стилистике, отличающейся от собственно летописных новелл несвойственной им художественной образностью. В частности, интересны наблюдения А.С. Демина над выкопанной по приказу Ольги «ямой великой и глубокой», которой неизвестный автор сказания придал черты очень глубокого и отвесного обрыва, едва ли не пропасти. Киевляне, принеся «древлян» в ладье на княжий двор, «вринуша е [их] в яму и с лодьею». Здесь характерно именно это «вринуша» вместо обычного «ввергнути», благодаря чему действие приобретает оттенок бросания с большой высоты (так и об идоле Перуна сказано, что его «вринуша в Днепр» с высокого обрыва). Разговаривая с находящимися в «яме» послами, Ольга «приникши» к краю «ямы» — не нагнулась, а именно приникла, словно к краю опасного обрыва. Заключительная фраза этого фрагмента дорисовывает образ ямы-пропасти: Ольга повелела засыпать послов живыми, «и посыпаша я [их]», то есть, по мысли сказителя, исполнители стояли высоко на верху над «древлянами» (Демин А.С. О некоторых особенностях архаического литературного творчества (постановка вопроса на материале ««Повести временных лет»»). — В кн.: Культура славян и Русь. М., 1998. С. 206–207).
Древнерусские или скандинавские корни?
Фольклорно-литературные корни летописного повествования об Ольгиной мести историки и филологи обнаружили еще в первой половине XIX в., и норманнисты, разумеется, поспешили отнести их к заимствованиям из скандинавского эпоса. Например, по поводу сожжения Ольгой «древлянских» послов в бане Ф. И. Буслаев, вслед за Шлецером и Погодиным (Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. I–VII. М., 1846–1854. Т. I. С. 179; Шлецер А.Л. Нестор. Русские летописи на древлеславянском языке. Сличенные, переведенные и объясненные А.Л. Шлецером. Ч. 1–3. СПб., 1809–1819. II, с. 765), заметил, что эта «казнь очень обыкновенная в северных скандинавских сагах» (Цит. по: Шмурло Е.Ф. Курс русской истории. Возникновение и образование Русского государства (862–1462). Изд. 2-е, испр. Т. 1. СПб., 1999. С. 392). Указывали также на скандинавские и германские параллели сюжета о взятии города при помощи птиц.
Но ведь для того, чтобы говорить о заимствованиях, мало одного факта сожжения (людей или города) — необходимо также совпадение обстоятельств и причин событий. Между тем этого-то и не видно. Например, Е. А. Рыдзевская сопоставляла сожжение послов Ольгой в бане с рассказом саг о том, как шведская королева Сигрид Сторрада (Суровая) сожгла двух своих женихов: «А она посчитала себя униженной тем, что к ней посватались мелкие конунги, а их самоуверенными, поскольку они посмели мечтать о такой королеве, и поэтому сожгла она тогда их обоих в доме одной ночью» (Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия IX – XIV вв. М., 1978. С. 196–198).
Сближение обоих сюжетов, на мой взгляд, ничем не оправдано. Ольгу тоже коробит сватовство Мала, но мстит она прежде всего за убийство мужа, а не за свое оскорбленное величие. Сигрид из саги похожа не на Ольгу-мстительницу, а на сказочную царевну Змеевну, которая сжигала посватавшихся к ней добрых молодцев в печи. Невесты из русских сказок – как правило, существа двуликие. «Те, кто представляют себе царевну сказки только как “душу — красну девицу”, “неоцененную красу”, что “ни в сказке сказать, ни пером описать”, ошибаются, — замечает В. Я. Пропп. — С одной стороны, она, правда, верная невеста, она ждет своего суженого, она отказывает всем, кто домогается ее руки в отсутствие жениха. С другой стороны, она существо коварное, мстительное и злое, она всегда готова убить, утопить, искалечить, обокрасть своего жениха, и главная задача героя, дошедшего или почти дошедшего до ее обладания, — это укротить ее… Иногда царевна изображена богатыркой, воительницей, она искусна в стрельбе и беге, ездит на коне, и вражда к жениху может принять формы открытого состязания с героем» (Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. СПб., 1996. С. 298).
В древнерусском фольклоре Ольга также приобрела этот сказочный ореол невесты-губительницы. П. И. Якушкин записал устное предание, бытовавшее в Псковской земле, о том, как к Ольге сватался некий князь Всеволод. Этому жениху его дерзость, правда, сошла с рук — рассказчик закончил свою повесть тем, что Всеволод «отстал от Ольги», но добавил: «много она князей перевела: которого загубит, которого посадит в такое место… говорят тебе, горазд хитра была» (Якушкин П.И. Путевые письма // Якушкин П.И. Сочинения. М., 1986. С. 113–114). Замечательно, что один «восточный» конунг из Аустрвега, который сватался к Сигрид и был ею сожжен, тоже носит в саге имя Всеволода (Виссвальд). Так, при ближайшем рассмотрении оказывается, что скандинавское сказание о королеве Сигрид на самом деле формировалось не без влияния древнерусского фольклора.
С. А. Гедеонов выказал гораздо больше критического чутья, когда писал о совершенно обратном направлении заимствования различных сюжетов и эпизодов «Ольгиного эпоса» — от славян к скандинавам. По его словам, между русским сказанием о мести Ольги и скандинавскими сагами «есть все отличие оригинальных проявлений народного духа от сухого, искусственного подражания неискусных литературных промышленников… Сказание об Ольгиной мести — народная поэма о покорении Древлянской земли. Как в Илиаде гнев Ахиллеса и разрушение Трои, так в русской поэме мщение Игоревой вдовы и сожжение Коростеня являют все поэтические условия народных преданий и глубоко связаны с народною жизнию. Скандинавских сказочников поразило одно — военная хитрость; они пользуются ею при рассказе о взятии всевозможных городов, даже таких, которых не знают по имени; одного только не могли они придумать: средства к получению из осажденного города голубей и воробьев. Фридлев ловит ласточек под Дублином; Гаральд смолит целый лес под стенами неизвестного сицилийского города» (Цит. по: Шмурло Е.Ф. Курс русской истории. С. 392).
Весьма показателен в этом отношении фрагмент из «Датской истории» Саксона Грамматика: «Хадинг [шведский конунг] пошел войной на Хандвана, царя Геллеспонта*, к городу Дюна, обнесенному неприступными стенами… Поскольку стены являли непреодолимое препятствие, он приказал опытным птицеловам наловить различных птиц, обитающих в жилищах этого вражеского народа, и прикрепить к их перьям зажженные фитили. Птицы, возвращаясь в свои гнезда, зажгли город. Горожане, бросившиеся тушить пожар, оставили ворота без защиты. Внезапным нападением Хадинг захватил Хандвана».
*«Геллеспонтиками» Саксон называет союзные рутенам/русам племена — поморских и восточных славян и, возможно, балтов. По представлениям средневековых писателей XI–XII вв., Мраморное море (Геллеспонт) начиналось сразу за Восточной Прибалтикой и Русью.
Легко увидеть, что в русском сказании сюжету о «птичьей дани» придан характер естественности — «древляне» сами выдают Ольге гнездящихся в их домах птиц, тогда как у Саксона «опытные птицеловы» каким-то образом вылавливают их «в жилищах» еще не взятого города — трудно представить, как такое вообще возможно.
Словом, вторичность соответствующих эпизодов скандинавских саг по отношению к русскому преданию вполне очевидна, хотя следует заметить, что сам сюжет о взятии города при помощи птиц (или животных), будучи типологическим, не является достоянием какого-то одного народа. Так, в одной корейской легенде ласточек используют, чтобы освободить от японцев город Чечжу («Как крестьянин спас Чечжу» // Корейские сказки. М., 1956). Монголы сложили похожий рассказ о том, как Чингисхан овладел кочевым станом непокорного племени Джуршид. Монгольский предводитель «потребовал у осажденных в кочевье небольшую дань: 10 000 ласточек и 1000 кошек. Каждой ласточке и каждой кошке на хвост привязали по клочку хлопка, зажгли, ласточки полетели в свои гнезда, кошки бросились на свои крыши, и все запылало» (Иванов Вс. Мы. Харбин, 1926. С. 85). Как видим, самобытная народная фантазия и здесь обошлась без «опытных птицеловов».
Сюжетный мотив мести вообще можно считать характерным для древнерусского эпоса и литературы. Чуть ли не в каждой былине русские богатыри мстят ворогам за какую-нибудь обиду — иногда личную, иногда нанесенную князю или всей Русской земле, так что справедливое воздаяние становится кульминационным моментом произведения. Способы возмездия тоже впечатляют: Волх Всеславьевич «ухватывает» «индейского царя» и, ударив о «кирпищетый» пол, расшибает его «в крохи говенные»; Добрыня «проучивает» свою неверную жену Марию Игнатьевну, отсекая ей руки, ноги, губы, нос и язык; Илья Муромец надвое разрывает «удалую поляницу» (кстати, свою дочь), наступив ей на правую ногу и дернув за левую, и т. д.
Впрочем, литературные параллели не столь уж и важны. Главное то, что сказание об Ольгиной мести обнаруживает органичное родство с духовно-нравственным строем древнерусской жизни. «При тогдашней неразвитости общественных отношений, — пишет С. М. Соловьев, — месть за родича была подвигом по преимуществу; вот почему рассказ о таком подвиге возбуждал всеобщее живое внимание и потому так свежо и украшенно сохранился в памяти народной» (Соловьев С.М. Сочинения. История России с древнейших времен. Кн. I. Т. 1. М., 1993. С. 147).
И в самом деле, Русская Правда возводит месть в нравственный закон: «Убьет муж мужа, то мстить брату брата, или сынови отца, любо отцю сына» и т. д. И это тот редкий случай, когда нравственный закон безраздельно торжествует в жизни. Владимир мстит Рогнеде за отказ выйти за него, насилуя ее на глазах у родителей, а она, в свою очередь, замышляет его убийство в отместку за свою поруганную честь. Не забывшие этой обиды Рогволожичи поколение за поколением подымают меч «противу Ярославлим внуком».
Покушение на жизнь русского князя никому не сходит так просто с рук. В 1079 г. половцы по совету «козар» убили «красного Романа Святославича», после того как «створили» с ним мир. Спустя четыре года брат Романа князь Олег Святославич сполна отомстил за это предательское убийство: «приде Олег из Грек [к] Тмутороканю и исече Козары, иже беша светницы [советники] на убиение брата его…». Автор «Слова о полку Игореве» призывает отмстить «поганым» за «раны Игоревы», и месть падает на всю Половецкую землю, завершаясь казнью вождя половцев: «грозный» князь Святослав со своими полками «наступи на землю половецкую, притопта холмы и яруги [овраги], взмути реки и озеры; иссуши потоки и болота. А поганого Кобяка из луку моря, от железных великих полков половецких, яко вихр, выторже [исторг, вырвал]: и падеся Кобяк в граде Киеве, в гриднице Святославли».
Массовое истребление врагов без различия пола и возраста не только не являлось чем-то необыкновенным и неслыханным в древней Руси, но, напротив, было чрезвычайно характерно для «русского» обычая ведения войны. «Высадившись в стране какого-нибудь народа, — пишет Ибн Русте, — они [русы] не уходят, пока не истребят своих противников, не изнасилуют их жен и не обратят оставшихся в рабство». Зарубежные источники и наши летописи пестрят подобными сообщениями. Патриарх Фотий, вспоминая набег русов на Константинополь в 860 г., говорит: «Он [народ «рос»] разоряет и губит все: нивы, пажити, стада, женщин, детей, старцев, юношей, всех сражая мечом, никого не милуя, ничего не щадя…». «Им [русам] было чуждо какое-либо чувство пощады к самым близким», — ужасается автор «Записки греческого топарха», ставший свидетелем усмирения русами подвластного населения Северного Причерноморья в конце Х в., когда «они [русы] постановили не прекращать убийств» и опустошать земли непокорных народов даже «во зло и ущерб себе». Можно вспомнить также о расправе русов над жителями Бердаа.
А вот достопамятный приказ былинного Волха Всеславьевича своей дружине, как будто списанный с этих исторических сообщений:
Гой еси вы, дружина хоробрая!
Ходите по царству Индейскому,
Рубите старого, малого,
Не оставьте в царстве на семена,
Оставьте только мы по выбору
Не много не мало — семь тысячей
Душечки красны девицы!

Так зачем же ходить далеко, выискивая заморские влияния на самобытное произведение нашего фольклора? Закон русский и самая русская жизнь Х в. — вот подлинные источники сказания о мести Ольги, а вовсе не германский эпос.
_______________________________________________________________
Внесите свой вклад в издание книги «Карлик Петра ВЕЛИКОГО»
Вышла моя книга «Последняя война Российской империи» (см. описание книги и цены)
Мой сайт Забытые истории — всемирная история в очерках и рассказах

Жестокая месть княгини Ольги

Потеряв любимого мужа, она не пала духом, а жестоко отомстила убийцам и укрепила мощь государства. «Она сияла, как луна в ночи, и светилась среди язычников, как жемчуг в грязи», — написал о ней летописец. Свет её жизни озаряет нас и сегодня.

Обстоятельства рождения будущей княгини Ольги до сих пор окутаны тайной. Известно, что она появилась на свет между 885 и 895 годами, а покинула этот мир в 969 году.
Одна из легенд гласит, что Ольга была дочерью варяга Олега, основателя древнерусского государства. Варяжское происхождение княгини доказывает и её имя: с древнескандинавского Хельга (аналог имени Ольга) переводится как «святая».
Согласно другому преданию, Ольга родилась в селении Выбуты Псковской земли в семье князей Из-борских. Но верить ему учёные не спешат, ведь в летописях тех лет авторы часто путали город Псков с Плесковым (или Плиской) — болгарской столицей того времени. А если так, Ольга могла родиться в семье князя Бориса из Болгарии.
Есть и третья версия происхождения Ольги: она из рода Аскольда, одного из князей Киевских. Впрочем, вопрос о родословной будущей правительницы Киевской Руси вряд ли имеет для нас принципиальное значение. Ведь в веках она прославилась благодаря своим личным качествам — супружеской верности, мудрости и красоте.
«Дивная в девицах»
С будущим супругом девушку свёл случай. Молодой князь Игорь охотился в лесах Псковской области. На речке Великой он заметил паренька в лодке и попросил перевезти его на другой берег.
Лишь на середине реки Игорь понял, что вовсе не парень это, а прекрасная девушка, переодетая мужчиной. Смелый охотник решил не терять времени даром и признался незнакомке, что влюбился в неё с первого взгляда.
Однако ответ девы поразил князя ещё больше, чем её красота. «Зачем смущаешь меня, княже, нескромными словами? — молвила Ольга. — Пусть я молода и незнатна, и одна здесь, но знай: для меня лучше броситься в реку, чем стерпеть поругание!». Напомнила девушка Игорю и о его княжеском достоинстве: «Ты — правитель земли Русской, и должен быть примером добрых дел для своих подданных!».
Мудрые слова Ольги остались в памяти Игоря навсегда. А когда настало время выбирать себе спутницу жизни, князь вспомнил о «дивной в девицах».
Заложница долга
Ольга лишилась любимого супруга рано, когда их сыну, наследнику престола Святославу, было всего три года. Изощрённость мести древлянам, убившим её мужа, шокировала не одно поколение русских людей.
Расправившись с Игорем, древляне прислали к вдове сватов — хотели, чтобы она вышла замуж за их князя Мала. Это позволило бы им взять власть в Киевской Руси: после гибели Игоря Ольга стала регентшей при малолетнем правителе Святославе.
Двум десяткам послов, прибывшим по реке, Ольга оказала самый радушный приём. Она сделала вид, что готова принять предложение древлян, и предупредила, что завтра их с почестями принесут на княжеский пир прямо в ладье. Утром послы, гордо подбоченясь, стояли в своей ладье, а дружина Ольги несла судно на своих плечах. Дойдя до середины двора, ладью сбросили в глубокую яму, которую княгиня распорядилась вырыть за ночь. «Хороша ли вам честь?» — спросила сверху Ольга. «Горше Игоревой смерти!» — отвечали снизу обречённые, после чего были закопаны живьём.
Но этим вдова не ограничилась. Она попросила древлян отправить к ней новых послов — ещё более знатных и ещё больше числом. Не подозревавшие о том, какая участь постигла первую делегацию, полсотни окрылённых успехом древлян прибыли на место. Ольга благосклонно их приняла и предложила перед вечерним пиром хорошенько вымыться с дороги. Те согласились и тем самым подписали себе смертный приговор: княжеские слуги подпёрли двери снаружи, обложили баню хворостом и «пустили красного петуха». Все гости сгорели заживо.
Третью месть Ольга совершила уже на земле провинившегося племени, куда отправилась, чтобы почтить память мужа на его могиле. Прибыли на тризну и древляне, всё ещё ничего не знавшие о судьбе своих послов. Щедро угостив и опоив древлян, правительница Киевской Руси велела рубить их. Летопись упоминает о пяти тысячах убитых.
Финальной точкой в вендетте Ольги древлянам стало знаменитое сожжение их деревень с помощью голубей. В качестве примирительной подати княгиня попросила древлян подарить ей по одному голубю от каждого дома. Жители племени повиновались. Когда все птицы были у Ольги, она велела привязать к их лапкам кусочки тлеющей пакли и отпустить под родные соломенные крыши. Все деревни древлян вспыхнули как спички.
Как же могла женщина решиться на жестокую расправу со столь большим количеством людей? Тем более что князь Игорь был казнён древлянами за попытку взять с них дань в третий раз подряд, да и то под давлением дружины, обезумевшей от жадности? Поступить иначе Ольга не могла, потому что была заложницей долга.
Во-первых, она должна была отомстить древлянам за мужа, чтобы вызвать уважение киевлян. Во-вторых, ей следовало показать взбунтовавшимся древлянам, да и всем остальным племенам, что с гибелью князя Русь не только не ослабла, но стала даже сильнее. И обе цели были ею достигнуты.
Мудрая правительница
Но вечно жить в страхе люди не могут, сильное государство — это закон и порядок. Поэтому для всех племён, подчинявшихся Киеву, дальновидная княгиня установила фиксированные размеры дани — «уроки». Теперь налог взимался только раз в год в натуральной форме: мехами, продуктами и т.д.
Также Ольга установила так называемые погосты. Это были небольшие центры княжеской власти, где собиралась дань и велась торговля. Позже они превратились в центры управления округой и разделили Русь на прообразы будущих губерний. Уже при Ольге каждая из них управлялась наместником княгини, пресекавшим, если требовалось, политические бунты среди населения.
При Ольге началось и каменное градостроительство в Киевской Руси: она понимала, что сильное государство не может держаться на деревянных крепостях.
Верная жена
Княгиня Ольга первая из правителей на Руси приняла христианскую веру, хотя и её сын Святослав, и дружина, и весь народ так и остались при ней язычниками. Крестилась Ольга в 955 году в Константинополе — она прибыла в Византию по государственным делам. Обряд провели император Константин VII Багрянородный и патриарх Феофилакт.
Согласно одной из легенд, это событие не обошлось без предложения руки и сердца статной русской княгине от императора. Ответ Ольги был хитрым: она намекнула государю, что не подобает христианам к язычникам свататься, пожелала креститься и попросила стать её крёстным.
Когда же после обряда Константин возобновил свои ухаживания, Ольга заметила ему, что теперь он ей крёстный отец, а посему брака между ними уже быть не может. Император лишь воскликнул в восхищении: «Перехитрила ты меня, Ольга!» Благодаря этой женской уловке княгиня Ольга сохранила верность своему единственному супругу — Игорю.
От бабушки — внуку
Княгиня скончалась в 969 году и была похоронена по христианскому обряду. Ей так и не удалось убедить сына Святослава принять христианство. Зато её речи о красоте и величии православия тронули сердце внука — будущего князя Владимира Красное Солнышко, крестившего Русь в 988 году.
В 1547 году Ольга была причислена к лику святой равноапостольной. Кроме неё, подобной чести в истории христианства удостоились лишь пять женщин: Мария Магдалина, царица Елена, первомученица Фёкла Иконийская, мученица Апфия Колосская и просветительница Грузии Нина.
Журнал: Дарья Биография, №7 — июль 2015 года
Рубрика: Человек-загадка
Автор: Никита Ловчинский
bagira.guru

От: NevzlinaT,


Скрыть комментарии (0)

Сказание о мести княгини Ольги — древнерусские или скандинавские корни?: sergeytsvetkov

Фольклорно-литературные корни летописного повествования об Ольгиной мести историки и филологи обнаружили еще в первой половине XIX в., и норманнисты, разумеется, поспешили отнести их к заимствованиям из скандинавского эпоса. Например, по поводу сожжения Ольгой «древлянских» послов в бане Ф. И. Буслаев, вслед за Шлецером и Погодиным (Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. I–VII. М., 1846–1854. Т. I. С. 179; Шлецер А.Л. Нестор. Русские летописи на древлеславянском языке. Сличенные, переведенные и объясненные А.Л. Шлецером. Ч. 1–3. СПб., 1809–1819. II, с. 765), заметил, что эта «казнь очень обыкновенная в северных скандинавских сагах» (Цит. по: Шмурло Е.Ф. Курс русской истории. Возникновение и образование Русского государства (862–1462). Изд. 2-е, испр. Т. 1. СПб., 1999. С. 392). Указывали также на скандинавские и германские параллели сюжета о взятии города при помощи птиц.
Но ведь для того, чтобы говорить о заимствованиях, мало одного факта сожжения (людей или города) — необходимо также совпадение обстоятельств и причин событий. Между тем этого-то и не видно. Например, Е. А. Рыдзевская сопоставляла сожжение послов Ольгой в бане с рассказом саг о том, как шведская королева Сигрид Сторрада (Суровая) сожгла двух своих женихов: «А она посчитала себя униженной тем, что к ней посватались мелкие конунги, а их самоуверенными, поскольку они посмели мечтать о такой королеве, и поэтому сожгла она тогда их обоих в доме одной ночью» (Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия IX – XIV вв. М., 1978. С. 196–198).

М. Нестеров. Святая Ольга
Сближение обоих сюжетов, на мой взгляд, ничем не оправдано. Ольгу тоже коробит сватовство Мала, но мстит она прежде всего за убийство мужа, а не за свое оскорбленное величие. Сигрид из саги похожа не на Ольгу-мстительницу, а на сказочную царевну Змеевну, которая сжигала посватавшихся к ней добрых молодцев в печи. Невесты из русских сказок – как правило, существа двуликие. «Те, кто представляют себе царевну сказки только как “душу — красну девицу”, “неоцененную красу”, что “ни в сказке сказать, ни пером описать”, ошибаются, — замечает В. Я. Пропп. — С одной стороны, она, правда, верная невеста, она ждет своего суженого, она отказывает всем, кто домогается ее руки в отсутствие жениха. С другой стороны, она существо коварное, мстительное и злое, она всегда готова убить, утопить, искалечить, обокрасть своего жениха, и главная задача героя, дошедшего или почти дошедшего до ее обладания, — это укротить ее… Иногда царевна изображена богатыркой, воительницей, она искусна в стрельбе и беге, ездит на коне, и вражда к жениху может принять формы открытого состязания с героем» (Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. СПб., 1996. С. 298).
В древнерусском фольклоре Ольга также приобрела этот сказочный ореол невесты-губительницы. П. И. Якушкин записал устное предание, бытовавшее в Псковской земле, о том, как к Ольге сватался некий князь Всеволод. Этому жениху его дерзость, правда, сошла с рук — рассказчик закончил свою повесть тем, что Всеволод «отстал от Ольги», но добавил: «много она князей перевела: которого загубит, которого посадит в такое место… говорят тебе, горазд хитра была» (Якушкин П.И. Путевые письма // Якушкин П.И. Сочинения. М., 1986. С. 113–114). Замечательно, что один «восточный» конунг из Аустрвега, который сватался к Сигрид и был ею сожжен, тоже носит в саге имя Всеволода (Виссвальд). Так, при ближайшем рассмотрении оказывается, что скандинавское сказание о королеве Сигрид на самом деле формировалось не без влияния древнерусского фольклора.
С. А. Гедеонов выказал гораздо больше критического чутья, когда писал о совершенно обратном направлении заимствования различных сюжетов и эпизодов «Ольгиного эпоса» — от славян к скандинавам. По его словам, между русским сказанием о мести Ольги и скандинавскими сагами «есть все отличие оригинальных проявлений народного духа от сухого, искусственного подражания неискусных литературных промышленников… Сказание об Ольгиной мести — народная поэма о покорении Древлянской земли. Как в Илиаде гнев Ахиллеса и разрушение Трои, так в русской поэме мщение Игоревой вдовы и сожжение Коростеня являют все поэтические условия народных преданий и глубоко связаны с народною жизнию. Скандинавских сказочников поразило одно — военная хитрость; они пользуются ею при рассказе о взятии всевозможных городов, даже таких, которых не знают по имени; одного только не могли они придумать: средства к получению из осажденного города голубей и воробьев. Фридлев ловит ласточек под Дублином; Гаральд смолит целый лес под стенами неизвестного сицилийского города» (Цит. по: Шмурло Е.Ф. Курс русской истории. С. 392).
Весьма показателен в этом отношении фрагмент из «Датской истории» Саксона Грамматика: «Хадинг [шведский конунг] пошел войной на Хандвана, царя Геллеспонта*, к городу Дюна, обнесенному неприступными стенами… Поскольку стены являли непреодолимое препятствие, он приказал опытным птицеловам наловить различных птиц, обитающих в жилищах этого вражеского народа, и прикрепить к их перьям зажженные фитили. Птицы, возвращаясь в свои гнезда, зажгли город. Горожане, бросившиеся тушить пожар, оставили ворота без защиты. Внезапным нападением Хадинг захватил Хандвана».
*«Геллеспонтиками» Саксон называет союзные рутенам/русам племена — поморских и восточных славян и, возможно, балтов. По представлениям средневековых писателей XI–XII вв., Мраморное море (Геллеспонт) начиналось сразу за Восточной Прибалтикой и Русью.
Легко увидеть, что в русском сказании сюжету о «птичьей дани» придан характер естественности — «древляне» сами выдают Ольге гнездящихся в их домах птиц, тогда как у Саксона «опытные птицеловы» каким-то образом вылавливают их «в жилищах» еще не взятого города — трудно представить, как такое вообще возможно.
Словом, вторичность соответствующих эпизодов скандинавских саг по отношению к русскому преданию вполне очевидна, хотя следует заметить, что сам сюжет о взятии города при помощи птиц (или животных), будучи типологическим, не является достоянием какого-то одного народа. Так, в одной корейской легенде ласточек используют, чтобы освободить от японцев город Чечжу («Как крестьянин спас Чечжу» // Корейские сказки. М., 1956). Монголы сложили похожий рассказ о том, как Чингисхан овладел кочевым станом непокорного племени Джуршид. Монгольский предводитель «потребовал у осажденных в кочевье небольшую дань: 10 000 ласточек и 1000 кошек. Каждой ласточке и каждой кошке на хвост привязали по клочку хлопка, зажгли, ласточки полетели в свои гнезда, кошки бросились на свои крыши, и все запылало» (Иванов Вс. Мы. Харбин, 1926. С. 85). Как видим, самобытная народная фантазия и здесь обошлась без «опытных птицеловов».
Сюжетный мотив мести вообще можно считать характерным для древнерусского эпоса и литературы. Чуть ли не в каждой былине русские богатыри мстят ворогам за какую-нибудь обиду — иногда личную, иногда нанесенную князю или всей Русской земле, так что справедливое воздаяние становится кульминационным моментом произведения. Способы возмездия тоже впечатляют: Волх Всеславьевич «ухватывает» «индейского царя» и, ударив о «кирпищетый» пол, расшибает его «в крохи говенные»; Добрыня «проучивает» свою неверную жену Марию Игнатьевну, отсекая ей руки, ноги, губы, нос и язык; Илья Муромец надвое разрывает «удалую поляницу» (кстати, свою дочь), наступив ей на правую ногу и дернув за левую, и т. д.
Впрочем, литературные параллели не столь уж и важны. Главное то, что сказание об Ольгиной мести обнаруживает органичное родство с духовно-нравственным строем древнерусской жизни. «При тогдашней неразвитости общественных отношений, — пишет С. М. Соловьев, — месть за родича была подвигом по преимуществу; вот почему рассказ о таком подвиге возбуждал всеобщее живое внимание и потому так свежо и украшенно сохранился в памяти народной» (Соловьев С.М. Сочинения. История России с древнейших времен. Кн. I. Т. 1. М., 1993. С. 147).
И в самом деле, Русская Правда возводит месть в нравственный закон: «Убьет муж мужа, то мстить брату брата, или сынови отца, любо отцю сына» и т. д. И это тот редкий случай, когда нравственный закон безраздельно торжествует в жизни. Владимир мстит Рогнеде за отказ выйти за него, насилуя ее на глазах у родителей, а она, в свою очередь, замышляет его убийство в отместку за свою поруганную честь. Не забывшие этой обиды Рогволожичи поколение за поколением подымают меч «противу Ярославлим внуком».
Покушение на жизнь русского князя никому не сходит так просто с рук. В 1079 г. половцы по совету «козар» убили «красного Романа Святославича», после того как «створили» с ним мир. Спустя четыре года брат Романа князь Олег Святославич сполна отомстил за это предательское убийство: «приде Олег из Грек [к] Тмутороканю и исече Козары, иже беша светницы [советники] на убиение брата его…». Автор «Слова о полку Игореве» призывает отмстить «поганым» за «раны Игоревы», и месть падает на всю Половецкую землю, завершаясь казнью вождя половцев: «грозный» князь Святослав со своими полками «наступи на землю половецкую, притопта холмы и яруги [овраги], взмути реки и озеры; иссуши потоки и болота. А поганого Кобяка из луку моря, от железных великих полков половецких, яко вихр, выторже [исторг, вырвал]: и падеся Кобяк в граде Киеве, в гриднице Святославли».
Массовое истребление врагов без различия пола и возраста не только не являлось чем-то необыкновенным и неслыханным в древней Руси, но, напротив, было чрезвычайно характерно для «русского» обычая ведения войны. «Высадившись в стране какого-нибудь народа, — пишет Ибн Русте, — они [русы] не уходят, пока не истребят своих противников, не изнасилуют их жен и не обратят оставшихся в рабство». Зарубежные источники и наши летописи пестрят подобными сообщениями. Патриарх Фотий, вспоминая набег русов на Константинополь в 860 г., говорит: «Он [народ «рос»] разоряет и губит все: нивы, пажити, стада, женщин, детей, старцев, юношей, всех сражая мечом, никого не милуя, ничего не щадя…». «Им [русам] было чуждо какое-либо чувство пощады к самым близким», — ужасается автор «Записки греческого топарха», ставший свидетелем усмирения русами подвластного населения Северного Причерноморья в конце Х в., когда «они [русы] постановили не прекращать убийств» и опустошать земли непокорных народов даже «во зло и ущерб себе». Можно вспомнить также о расправе русов над жителями Бердаа.
А вот достопамятный приказ былинного Волха Всеславьевича своей дружине, как будто списанный с этих исторических сообщений:
Гой еси вы, дружина хоробрая!
Ходите по царству Индейскому,
Рубите старого, малого,
Не оставьте в царстве на семена,
Оставьте только мы по выбору
Не много не мало — семь тысячей
Душечки красны девицы!

Так зачем же ходить далеко, выискивая заморские влияния на самобытное произведение нашего фольклора? Закон русский и самая русская жизнь Х в. — вот подлинные источники сказания о мести Ольги, а вовсе не германский эпос.
Продолжение завтра в 10.05
Я зарабатываю на жизнь литературным трудом, частью которого является этот журнал.
Звякнуть копеечкой в знак одобрения можно через
Яндекс-кошелёк
41001947922532
или
Сбербанк
5336 6900 4128 7345
Спасибо всем тем, кто уже оказал поддержку!
Приятного чтения!
Мои книги
Скачать

Княгиня Ольга и ее месть.: naitedj


Есть легенда о княжне Ольге, правящей еще в древней Руси. Слишком много лет разделяет нас с тем временем что бы знать точно какой она была и что произошло на самом деле.
О самой княгине рассказывается в нескольких древних книгах, которые сохранились, но информация там порой просто противоречива и понять, что же происходило тогда очень сложно. Некоторые историки даже делают смелые предположение что Ольга и вовсе не существовала, а ее образ просто собирательный для русских женщин того времени.

Историки так же спорят и когда она родилась и откуда она была родом и какой национальности. Кто-то предполагает, что она была простолюдинкой, кто-то что из знатной семьи. В любом случае мы не будем заходить так далеко, а рассмотрим лишь легенду, которая прижилась в народе и дошла до нашего времени.
Итак, жила на Руси девушка, собой хороша на язычок остра. И повстречала девица в лесу, князя которому нужно было переправится через реку. Лишь на середине реки князь заметил, что лодкой правит девка, да симпатичная.

Тут князь прямо посреди реки и решил за ней приударить, но Ольга была не так уж и проста и решила, что лучше уж в речку и на дно чем в руки такого шалуна. Князь то и поостыл. Но пришло князю вскоре время жениться , вспомнил он о своем приключении и велел привезти ему в жены Ольгу.
Так и стала прекрасная лодочница княгиней русской. Да в годах воспетой.
Кстати князь Игорь был первым кого упомянули в иностранных летописях. Иностранцы называли его “Король русов Ингер”. Игорь устраивал походы, завоевывал новые земли и народы. В общем вел себя так, как и полагалось великому князю Киевскому. Но череда побед сменило время поражений и князя разбили греки под Константинополем. Тем временем Ольга родила Игорю сына, которого назвали Святославом и которому суждено было потом править Русью.

В то время Русь не была едина, много разных племен живо вокруг. Одним таким племенем и были древляне. Народ, предпочитающий селиться в лесах и быть поближе к природе и ее законам. В тоже время их община была достаточно развита, во главе был лишь один князь. Непокорное было племя и неподвластное. Ппервым кто смог их покорить был князь Олег, они даже участвовали в его походах. Но после смерти Олега древляне снова решили стать независимыми и отказались подчиниться Игорю.

Так что пришлось князю подавлять их восстание и подчинять заново. А в наказание Игорь решил собирать с них двойную дань. Замыслил он осенью поход в земли древлян послушав свою дружину. Говорят много насилия принес он им, и творил что хотел. А когда поехал с дружиной обратно, то заиграла в нем жадность и решил он вернуться что бы собрать еще дань. Но взял с собой лишь малую часть людей.
Древлянский князь Мал услышав , что Игорь опять вернулся за деньгами, собрал совет и решили древляне убить Игоря, потому что понимали, не остановится он.Страшную кончину принял Игорь от их племени. Да и похоронен был не по обычаям.
Ольга осталась одна с малолетним сыном на руках которому только исполнилось три года. И решила она править сама пока сын не вырастет.

Думала княгиня как отомстить, но древляне, обнаглевшие от такой победы сами, пришли к ней. Решил князь их Мал, что она женщина, а значит слаба, и нуждается в помощи.
Приехали послы от Князя Мала да предложили княгине выйти замуж за их князя. Ольга же была очень приветлива к гостям, но попросила ночь на раздумья. А утром приказала принести гостей дорогих на их ладье в город. Гости дивились какой почет им оказали, но были довольны.
Донесли их на руках до княжеского двора и бросили в вырытую ночью яму, вместе с ладьей и всеми послами. И закопали их там.

Но Ольге этого было мало. Языческим богам была мила месть и в том, что княгиня мстила за мужа не было ничего странного. Затребовала она сватов к себе от древлян.
И прибыло к княгине второе посольство со сватами от князя Мала. Причем послал он самых лучших своих представителей. Ольга была очень гостеприимна, велела натопить баньку по обычаям да вымыть всех сватов, а потом привести к ней. Ничего не заподозрили древляне. Но когда отправились они париться то дверь закрыли, а баню подожгли.

Но и этого было мало Ольге. Собрала она дружину и поехала на место смерти своего любимого мужа. Не был похоронен Игорь по обычаям и когда прибыла Ольга к месту где его похоронили, насыпали они курган большой и устроили тризну по убиенному. И тут Ольга третий раз показала на что способна. По летописям было уничтожено около пяти тысяч древлян которых напоили и истребили.

Но даже этого было мало Ольге, и она решила осадить столицу древлян Искоростень. Древляне уже понимали, что пощады им не будет и сопротивлялись как могли. Город устоял. И тогда Ольга придумала хитрость, она сделала вид что отступит, но лишь с условием что жители заплатят ей дань, странную дань. Попросила княгиня у них с каждого двора по три голуби и три воробья. Жители конечно подивились такой дани, но с удовольствием выполнили условия Ольги.

Княгиня же, получив птиц, привязала к лапкам тлеющую ткань и отпустила их, птицы полетели к себе в гнезда и спалили город незадачливых древлян.
Такова была месть княгини Ольги за мужа, которая вошла в легенды нашей страны. Древляне в последствии все так же платили дань Киеву , слишком большой удар нанесла им Ольга и спустя некоторое время они полностью растворились в Руси.
Ольга же правила пока не повзрослел Святослав и не принял власть в свои руки. Христианство на Русь еще тогда не пришло. Но отдельные церкви уже были, люди относились к ним спокойно. Именно Ольга стала первый правителем на Руси, которая приняла христианство.

Но до крещения Руси оставалось еще много лет. Сына своего княгиня не смогла убедить изменить веру, и Святослав так и остался язычником. После смерти Ольгу возвели в лики святых. Женщина она была мудрая и смелая. Много нового она установила на Руси. Но многим запомнилась именно своей жестокой местью древлянам.

Месть княгини Ольги

Историко-литературные корни сказания о мести княгини Ольги
Сказание об Ольгиной мести — утраченный подлинник
Появление Ольги в качестве действующего лица русской истории напоминает молниеносный разящий прыжок тигрицы, доселе таившейся в лесной чаще. Энергия, решительность, отвага, коварство и расчетливая свирепость ее действий ужасают и завораживают одновременно. Эти пропитанные кровью страницы «Повести временных лет» лучше любых других аргументов убеждают в том, что за убийство своего мужа отомстила не старуха, в которую превратила Ольгу житийно-летописная традиция, а молодая, не достигшая и тридцати лет женщина.
Сказания о смерти Игоря и мести Ольги появились, по всей вероятности, в XI в. Причем сказание о смерти Игоря, похоже, сложилось несколькими десятилетиями раньше сюжета об Ольгиной мести, поскольку ему присуща большая географическая и терминологическая точность. Игорь отправляется в поход именно в «Дерева», которые во вводной части «Повести временных лет» отнесены к району Северного Причерноморья, а не в «Деревьскую землю», которую усмиряет Ольга и которая при последующем упоминании локализуется на правобережье Днепра, согласно пониманию этого топонима в XI–XII вв.
Во времена Нестора оба сказания уже составляли единый цикл, на что указывает их сюжетная преемственность и наличие в том и другом произведении одного и того же «антигероя» — князя Мала. К сожалению, оригинальный текст этого героического цикла безвозвратно утерян. В «Повести временных лет» мы имеем дело не с самим первоисточником, а с произвольным его пересказом, причем пересказом настолько небрежным, что можно говорить о непоправимой порче структуры и самого смысла всего произведения.
В летописной передаче сказания об Ольгиной мести текстуально-смысловые разрушения оригинала прослеживаются со всей очевидностью. Наглядное свидетельство сокращения летописцами первозданного текста сказания находится в Переяславско-Суздальской летописи, которая сохранила фрагмент, не вошедший ни в какой другой список «Повести временных лет», — так называемый «сон князя Мала»: «Князю же веселие творящу к браку, и сон часто зряше Мал князь: се бо пришед, Ольга даяше ему порты многоценны, червени вси, жемчугом иссаждены, и одеяла черны с зелеными узоры, и лодьи, в них же несеным быти, смолны».
Изъятие сна Мала из большинства летописных списков объясняется, по всей вероятности, вмешательством духовной цензуры XII–XIII вв. Языческая вера в «вещие» сны, в «сонное мечтание» противополагалась христианской духовной трезвенности. Изборник 1076 г. поучает: «Яко же емляи ся за стень и гоняи ветры, тако же емляи веру сном», то есть верить сну — то же самое, что верить видениям (теням, призракам) и дуновению ветра. Подлинно пророческий сон мог быть ниспослан только лицу, искушенному в духовной жизни, как правило монаху.
Такое воззрение на сон ни в коей мере не было каноническим или ортодоксальным: оно целиком определялось историческими условиями — борьбой с языческими пережитками и тем исключительным по значимости местом, которое занимало монашество в православной (византийской и древнерусской) церкви. Средневековье, обожествлявшее свои сословно-кастовые перегородки, слишком часто забывало, что «Дух дышит, где хочет». В Ветхом Завете Господь не раз открывает будущее язычникам: заключенному в тюрьму египтянину (Быт., 40–41), простым солдатам из армии мадианитян и амаликитян (Суд., 7: 13–15), царю Навуходоносору (Дан., 2: 4). Правда, правильное толкование этим сновидениям все равно дают лишь Его избранники — Иосиф, Гедеон, Даниил.
Но что всего поразительнее, так это необъяснимое исчезновение князя Мала из всех известных списков «Повести» сразу после его сватовства к Ольге. Внезапное забвение этого персонажа оказывается настолько полным, что он не обнаруживается даже в своем «родовом» граде Коростене/Искоростене, захваченном войском Ольги. В итоге получается, что месть Игоревой вдовы обрушивается на всех, кроме главного виновника убийства ее мужа, судьба которого так и остается неизвестной.
Утрата крупных фрагментов и целых сюжетных линий первоначального текста сказаний, переработка оставшегося материала в качестве «исторических сведений» тем печальнее, что «древлянский» цикл в целом имеет ценность прежде всего и по преимуществу как литературное произведение. Своими стараниями переделать его в «историю» древнерусские книжники лишь безнадежно загубили красоту и стройность художественного замысла, нисколько не приблизившись к исторической достоверности. «Древляне» шлют новых послов на убой, не дождавшись возвращения прежних; Ольга перед большим карательным походом, «поимши мало дружины», отправляется в «Дерева», избивает на могиле Игоря 5000 «древлян» и целой и невредимой возвращается в Киев; голуби и воробьи летят в свои гнезда, неся на лапах горящую серу (такое поведение птиц совершенно неправдоподобно), в результате чего «вси бо двори взгорешася», — все это, конечно, очень далеко от действительности. В летописном пересказе литература по-прежнему безраздельно торжествует над историей, в том числе и в стилистике, отличающейся от собственно летописных новелл несвойственной им художественной образностью. В частности, интересны наблюдения А.С. Демина над выкопанной по приказу Ольги «ямой великой и глубокой», которой неизвестный автор сказания придал черты очень глубокого и отвесного обрыва, едва ли не пропасти. Киевляне, принеся «древлян» в ладье на княжий двор, «вринуша е [их] в яму и с лодьею». Здесь характерно именно это «вринуша» вместо обычного «ввергнути», благодаря чему действие приобретает оттенок бросания с большой высоты (так и об идоле Перуна сказано, что его «вринуша в Днепр» с высокого обрыва). Разговаривая с находящимися в «яме» послами, Ольга «приникши» к краю «ямы» — не нагнулась, а именно приникла, словно к краю опасного обрыва. Заключительная фраза этого фрагмента дорисовывает образ ямы-пропасти: Ольга повелела засыпать послов живыми, «и посыпаша я [их]», то есть, по мысли сказителя, исполнители стояли высоко на верху над «древлянами» (Демин А.С. О некоторых особенностях архаического литературного творчества (постановка вопроса на материале ««Повести временных лет»»). — В кн.: Культура славян и Русь. М., 1998. С. 206–207).
Древнерусские или скандинавские корни?
Фольклорно-литературные корни летописного повествования об Ольгиной мести историки и филологи обнаружили еще в первой половине XIX в., и норманнисты, разумеется, поспешили отнести их к заимствованиям из скандинавского эпоса. Например, по поводу сожжения Ольгой «древлянских» послов в бане Ф. И. Буслаев, вслед за Шлецером и Погодиным (Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. I–VII. М., 1846–1854. Т. I. С. 179; Шлецер А.Л. Нестор. Русские летописи на древлеславянском языке. Сличенные, переведенные и объясненные А.Л. Шлецером. Ч. 1–3. СПб., 1809–1819. II, с. 765), заметил, что эта «казнь очень обыкновенная в северных скандинавских сагах» (Цит. по: Шмурло Е.Ф. Курс русской истории. Возникновение и образование Русского государства (862–1462). Изд. 2-е, испр. Т. 1. СПб., 1999. С. 392). Указывали также на скандинавские и германские параллели сюжета о взятии города при помощи птиц.
Но ведь для того, чтобы говорить о заимствованиях, мало одного факта сожжения (людей или города) — необходимо также совпадение обстоятельств и причин событий. Между тем этого-то и не видно. Например, Е. А. Рыдзевская сопоставляла сожжение послов Ольгой в бане с рассказом саг о том, как шведская королева Сигрид Сторрада (Суровая) сожгла двух своих женихов: «А она посчитала себя униженной тем, что к ней посватались мелкие конунги, а их самоуверенными, поскольку они посмели мечтать о такой королеве, и поэтому сожгла она тогда их обоих в доме одной ночью» (Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия IX – XIV вв. М., 1978. С. 196–198).
Сближение обоих сюжетов, на мой взгляд, ничем не оправдано. Ольгу тоже коробит сватовство Мала, но мстит она прежде всего за убийство мужа, а не за свое оскорбленное величие. Сигрид из саги похожа не на Ольгу-мстительницу, а на сказочную царевну Змеевну, которая сжигала посватавшихся к ней добрых молодцев в печи. Невесты из русских сказок – как правило, существа двуликие. «Те, кто представляют себе царевну сказки только как “душу — красну девицу”, “неоцененную красу”, что “ни в сказке сказать, ни пером описать”, ошибаются, — замечает В. Я. Пропп. — С одной стороны, она, правда, верная невеста, она ждет своего суженого, она отказывает всем, кто домогается ее руки в отсутствие жениха. С другой стороны, она существо коварное, мстительное и злое, она всегда готова убить, утопить, искалечить, обокрасть своего жениха, и главная задача героя, дошедшего или почти дошедшего до ее обладания, — это укротить ее… Иногда царевна изображена богатыркой, воительницей, она искусна в стрельбе и беге, ездит на коне, и вражда к жениху может принять формы открытого состязания с героем» (Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. СПб., 1996. С. 298).
В древнерусском фольклоре Ольга также приобрела этот сказочный ореол невесты-губительницы. П. И. Якушкин записал устное предание, бытовавшее в Псковской земле, о том, как к Ольге сватался некий князь Всеволод. Этому жениху его дерзость, правда, сошла с рук — рассказчик закончил свою повесть тем, что Всеволод «отстал от Ольги», но добавил: «много она князей перевела: которого загубит, которого посадит в такое место… говорят тебе, горазд хитра была» (Якушкин П.И. Путевые письма // Якушкин П.И. Сочинения. М., 1986. С. 113–114). Замечательно, что один «восточный» конунг из Аустрвега, который сватался к Сигрид и был ею сожжен, тоже носит в саге имя Всеволода (Виссвальд). Так, при ближайшем рассмотрении оказывается, что скандинавское сказание о королеве Сигрид на самом деле формировалось не без влияния древнерусского фольклора.
С. А. Гедеонов выказал гораздо больше критического чутья, когда писал о совершенно обратном направлении заимствования различных сюжетов и эпизодов «Ольгиного эпоса» — от славян к скандинавам. По его словам, между русским сказанием о мести Ольги и скандинавскими сагами «есть все отличие оригинальных проявлений народного духа от сухого, искусственного подражания неискусных литературных промышленников… Сказание об Ольгиной мести — народная поэма о покорении Древлянской земли. Как в Илиаде гнев Ахиллеса и разрушение Трои, так в русской поэме мщение Игоревой вдовы и сожжение Коростеня являют все поэтические условия народных преданий и глубоко связаны с народною жизнию. Скандинавских сказочников поразило одно — военная хитрость; они пользуются ею при рассказе о взятии всевозможных городов, даже таких, которых не знают по имени; одного только не могли они придумать: средства к получению из осажденного города голубей и воробьев. Фридлев ловит ласточек под Дублином; Гаральд смолит целый лес под стенами неизвестного сицилийского города» (Цит. по: Шмурло Е.Ф. Курс русской истории. С. 392).
Весьма показателен в этом отношении фрагмент из «Датской истории» Саксона Грамматика: «Хадинг [шведский конунг] пошел войной на Хандвана, царя Геллеспонта*, к городу Дюна, обнесенному неприступными стенами… Поскольку стены являли непреодолимое препятствие, он приказал опытным птицеловам наловить различных птиц, обитающих в жилищах этого вражеского народа, и прикрепить к их перьям зажженные фитили. Птицы, возвращаясь в свои гнезда, зажгли город. Горожане, бросившиеся тушить пожар, оставили ворота без защиты. Внезапным нападением Хадинг захватил Хандвана».
*«Геллеспонтиками» Саксон называет союзные рутенам/русам племена — поморских и восточных славян и, возможно, балтов. По представлениям средневековых писателей XI–XII вв., Мраморное море (Геллеспонт) начиналось сразу за Восточной Прибалтикой и Русью.
Легко увидеть, что в русском сказании сюжету о «птичьей дани» придан характер естественности — «древляне» сами выдают Ольге гнездящихся в их домах птиц, тогда как у Саксона «опытные птицеловы» каким-то образом вылавливают их «в жилищах» еще не взятого города — трудно представить, как такое вообще возможно.
Словом, вторичность соответствующих эпизодов скандинавских саг по отношению к русскому преданию вполне очевидна, хотя следует заметить, что сам сюжет о взятии города при помощи птиц (или животных), будучи типологическим, не является достоянием какого-то одного народа. Так, в одной корейской легенде ласточек используют, чтобы освободить от японцев город Чечжу («Как крестьянин спас Чечжу» // Корейские сказки. М., 1956). Монголы сложили похожий рассказ о том, как Чингисхан овладел кочевым станом непокорного племени Джуршид. Монгольский предводитель «потребовал у осажденных в кочевье небольшую дань: 10 000 ласточек и 1000 кошек. Каждой ласточке и каждой кошке на хвост привязали по клочку хлопка, зажгли, ласточки полетели в свои гнезда, кошки бросились на свои крыши, и все запылало» (Иванов Вс. Мы. Харбин, 1926. С. 85). Как видим, самобытная народная фантазия и здесь обошлась без «опытных птицеловов».
Сюжетный мотив мести вообще можно считать характерным для древнерусского эпоса и литературы. Чуть ли не в каждой былине русские богатыри мстят ворогам за какую-нибудь обиду — иногда личную, иногда нанесенную князю или всей Русской земле, так что справедливое воздаяние становится кульминационным моментом произведения. Способы возмездия тоже впечатляют: Волх Всеславьевич «ухватывает» «индейского царя» и, ударив о «кирпищетый» пол, расшибает его «в крохи говенные»; Добрыня «проучивает» свою неверную жену Марию Игнатьевну, отсекая ей руки, ноги, губы, нос и язык; Илья Муромец надвое разрывает «удалую поляницу» (кстати, свою дочь), наступив ей на правую ногу и дернув за левую, и т. д.
Впрочем, литературные параллели не столь уж и важны. Главное то, что сказание об Ольгиной мести обнаруживает органичное родство с духовно-нравственным строем древнерусской жизни. «При тогдашней неразвитости общественных отношений, — пишет С. М. Соловьев, — месть за родича была подвигом по преимуществу; вот почему рассказ о таком подвиге возбуждал всеобщее живое внимание и потому так свежо и украшенно сохранился в памяти народной» (Соловьев С.М. Сочинения. История России с древнейших времен. Кн. I. Т. 1. М., 1993. С. 147).
И в самом деле, Русская Правда возводит месть в нравственный закон: «Убьет муж мужа, то мстить брату брата, или сынови отца, любо отцю сына» и т. д. И это тот редкий случай, когда нравственный закон безраздельно торжествует в жизни. Владимир мстит Рогнеде за отказ выйти за него, насилуя ее на глазах у родителей, а она, в свою очередь, замышляет его убийство в отместку за свою поруганную честь. Не забывшие этой обиды Рогволожичи поколение за поколением подымают меч «противу Ярославлим внуком».
Покушение на жизнь русского князя никому не сходит так просто с рук. В 1079 г. половцы по совету «козар» убили «красного Романа Святославича», после того как «створили» с ним мир. Спустя четыре года брат Романа князь Олег Святославич сполна отомстил за это предательское убийство: «приде Олег из Грек [к] Тмутороканю и исече Козары, иже беша светницы [советники] на убиение брата его…». Автор «Слова о полку Игореве» призывает отмстить «поганым» за «раны Игоревы», и месть падает на всю Половецкую землю, завершаясь казнью вождя половцев: «грозный» князь Святослав со своими полками «наступи на землю половецкую, притопта холмы и яруги [овраги], взмути реки и озеры; иссуши потоки и болота. А поганого Кобяка из луку моря, от железных великих полков половецких, яко вихр, выторже [исторг, вырвал]: и падеся Кобяк в граде Киеве, в гриднице Святославли».
Массовое истребление врагов без различия пола и возраста не только не являлось чем-то необыкновенным и неслыханным в древней Руси, но, напротив, было чрезвычайно характерно для «русского» обычая ведения войны. «Высадившись в стране какого-нибудь народа, — пишет Ибн Русте, — они [русы] не уходят, пока не истребят своих противников, не изнасилуют их жен и не обратят оставшихся в рабство». Зарубежные источники и наши летописи пестрят подобными сообщениями. Патриарх Фотий, вспоминая набег русов на Константинополь в 860 г., говорит: «Он [народ «рос»] разоряет и губит все: нивы, пажити, стада, женщин, детей, старцев, юношей, всех сражая мечом, никого не милуя, ничего не щадя…». «Им [русам] было чуждо какое-либо чувство пощады к самым близким», — ужасается автор «Записки греческого топарха», ставший свидетелем усмирения русами подвластного населения Северного Причерноморья в конце Х в., когда «они [русы] постановили не прекращать убийств» и опустошать земли непокорных народов даже «во зло и ущерб себе». Можно вспомнить также о расправе русов над жителями Бердаа.
А вот достопамятный приказ былинного Волха Всеславьевича своей дружине, как будто списанный с этих исторических сообщений:
Гой еси вы, дружина хоробрая!

Ходите по царству Индейскому,


Рубите старого, малого,


Не оставьте в царстве на семена,


Оставьте только мы по выбору


Не много не мало — семь тысячей


Душечки красны девицы!

Так зачем же ходить далеко, выискивая заморские влияния на самобытное произведение нашего фольклора? Закон русский и самая русская жизнь Х в. — вот подлинные источники сказания о мести Ольги, а вовсе не германский эпос.
История и предание в сказании об Ольгиной мести
Летописный рассказ об усмирении Ольгой «Деревьской земли», имеющий под собой сугубо литературную основу, в весьма малой степени соответствует реальным событиям. О конкретных обстоятельствах этого военного предприятия «руси» возможно высказать лишь самые общие соображения, впрочем не лишенные интереса и значимости.
Бесславная гибель Игоря в далеких «Деревах» должна была вызвать в Киеве уныние и растерянность. Киевское «княжение» внезапно оказалось обезглавлено. Святослав не годился в полноценные наследники отцу. И дело было даже не в его малолетстве. Согласно языческим поверьям, Святослав лишился отеческого покровительства, ибо дух не погребенного подобающим образом Игоря теперь не только не был склонен оказывать ему помощь, но, напротив, мог навлечь бедствия на него и на весь великокняжеский род. Русская земля была ввергнута в состояние сакральной незащищенности. Эта крайне опасная для русов ситуация подчеркнута в самом начале сказания словами «древлян»: «Се князя убихом рускаго! поимем жену его Вольгу за князь свои Мал и Святослава, и створим ему, яко же хощем» (здесь, очевидно, мы сталкиваемся еще с одним свидетельством утраты части текста сказания, так как из дальнейшего повествования нельзя понять, что же хотели «створить» Святославу «древляне»).
Торжество и самонадеянные мечтания давних соперников «руси» имели под собой древний обычай, согласно которому тот, кто убивает вождя вражеского племени, наследует его сакральную силу, власть, имущество, женщин и вообще семью. Русские князья впоследствии и сами не раз руководствовались этим порядком. Так, Владимир «залеже» жену убитого им Ярополка; язычник Редедя, предлагая Мстиславу поединок, ставит условие: «Да аще одолееши ты, то возмеши именье мое, и жену мою, и дети мое, и землю мою». И христианин Мстислав соглашается: «тако буди». В 1085 г. князь Владимир Всеволодович выгнал из Владимира-Волынского князя Ярополка Изяславича, «а матерь Ярополчю и жену его и дружину приведе к Киеву, и имение его взем». Притворное согласие с этим обычаем выражают и Ольгины поляне/кияне, ответствуя «древлянским» послам-сватам: «Нам неволя; князь наш убьен, и княгиня наша хочет за ваш князь». Отсюда становится понятно, что именно так сильно поразило древнерусских людей в последующих действиях Ольги: эта женщина не пожелала покориться общепринятому канону, пошла наперекор предначертанной ей обществом судьбе. По всей видимости, высокое княжеское происхождение Ольги в немалой степени определило ее душевный настрой. А наличие у нее собственной дружины позволило ей возглавить организацию отпора притязаниям «древлян».
Вспомним, как развиваются события. Вместо нагруженной всяким добром флотилии пропавшего в «Деревах» Игоря к Боричеву взвозу пристает ладья с послами князя Мала, которые возвещают Ольге: «Посла ны [нас] Дерьвьска земля, рекуще сице [так]: мужа твоего убихом, бяше бо муж твои аки волк восхищая и грабя, а наши князи добри суть, иже распасли суть Деревьску землю, да поиди за князь наш Мал».
На предложение «древлянских» сватов Ольга с напускным смирением отвечает: «Люба ми есть речь ваша, уже мне мужа своего не кресити [не воскресить]; но хочю вы почтити наутрия пред людьми своими, а ныне идете в лодью свою, и лязите в лодьи величающеся, и аз утро послю по вы, вы же рьцете [скажете]: не едем на конех, не пеши идем, но понесете ны в лодье; и взнесут вы в лодьи…»
Тем временем по ее повелению «на дворе теремстемь вне града» копается «яма велика и глубока». Наутро киевляне понесли ни о чем не подозревавших послов, сидевших в ладье «в перегъбех [вероятно: избоченившись] в великих сустугах [роскошных пряжках или, может быть, посольских бляхах] гордящеся», на Ольгин двор и тут «вринуша е в яму и с лодьею». Перед тем как их засыпали живыми землей, Ольга не отказала себе в удовольствии спросить свои жертвы: «Добра ли вы честь?» И предание вкладывает в уста «древлянских» послов достойную оценку изощренности постигшей их мести: «Пуще ны Игоревы смерти», то есть: хорошо ты умеешь мстить, Ольга, наша гибель лютее Игоревой смерти.

Смысл этого эпизода — в издевательской «великой чести», оказанной великой киевской княгиней сватам князя Мала («малого князя», как обыгрывает это имя сказание). Предложение Ольги, с восторгом принятое «древлянскими» послами: «Не едем на коних, ни на возех, ни пеши идем, но понесете ны в лодьи», — основывалось на тогдашних понятиях о достоинстве «мужа» и дипломатическом этикете. Ездить на чужом коне, а тем более в повозке, считалось для мужчины делом недостойным и позорным (Липец Р.С. Образы батыра и его коня в тюрко-монгольском эпосе. М., 1984. С. 246). Приглашение же сесть в ладью, напротив, было чрезвычайно почетно, почему «древлянские» послы, несомые в ладье киевлянами, и сидели в ней «гордящеся». Можно вспомнить, что, сидя в ладье, как равный с равным, разговаривал с императором Иоанном Цимисхием князь Святослав. У индейцев Северной Америки передача и принятие приглашения на потлач (праздничный пир) «сопровождались плясками и песнями обеих сторон. Приехавших приглашать иногда в лодке вносили в дом вождя, их угощали и одаривали» (Аверкиева Ю.П. Разложение родовой общины и формирование раннеклассовых отношений в обществе индейцев северо-западного побережья Северной Америки. М., 1961. С. 180).
Но слова Ольги имели и другое, тайное значение. Ведь ладья у русов символизировала путешествие в иной мир. Таким образом, под видом величайших почестей Ольга обрекла послов на смерть, совершив над ними, еще при жизни, похоронный обряд (Лихачев Д.С. Комментарии // «Повесть временных лет». Ч. 2. М. – Л., 1950. С. 297). Закапывание заживо в яме — сюжет, известный русским былинам. Именно так «Марья лебедь белая» пыталась расправиться с опоенным сонным зельем Михайло Потоком:
Приказала-то слугам она верныим

А выкопать что яму глубокую.


Как слуги ей тут да верныи


Копали оны яму глубокую,


Взимала тут Михайлу под пазухи,


Как бросила Михайла во сыру землю,


А приказала то зарыть его в песочки жолтыи.

Теперь Ольга сама шлет посольство к «древлянам» сказать: «Да аще мя просите право, то пришлите мужа нарочиты, да в велице чти приду за ваш князь, егда не пустят мене людье киевьстии». Услыхав такие слова, «деревляне избраша лучьшие мужи, иже держаху Деревьску землю, и послаша по ню». Прежде чем встретиться с ними, Ольга предложила им «мовь створити» — попариться в бане. «И влезоша деревляне [в баню], начаша ся мыти; и запроша [Ольга] о них истобку, и повеле зажечи я от дверий, ту изгореши вси». Так «великая честь» вновь оборачивается для послов ликом смерти, а «мовенье» — прижизненным обрядом похорон (обмывание мертвеца).

Снова Ольга посылает к древлянам известие: «Се уже иду к вам, да пристройте меды многи в граде, иде же убисте мужа моего, да поплачюся над гробом его, и створю трызну мужю своему». Обрадованные «древляне», «то слышавше, свезоша меды многи зело, и взварища. Ольга же, поимши мало дружины, легко идущи приде к гробу его [Игоря], и плакася по мужи своем; и повеле людем своим съсути [насыпать] могилу велику, и яко соспоша [и когда она была готова], и повеле трызну творити. Посемь седоша деревляне пити, и повеле Ольга отроком своим служити пред ними…» Ольга опять играет в кошки-мышки с обреченными «древлянами», поднося им заздравную чашу. «И яко упишася деревляне, повеле отроком своим пити за ня, а сама отъиде кроме, и повеле дружине своей сечи деревляны, и исекоша их 5000. А Ольга возвратися Киеву…». Позванные на погребальный пир гости оказываются предназначенными для заклания жертвами.

По мысли В. Гребенщикова, три мести Ольги словно воспроизводят в эпической форме известный сказочный сюжет: «Послы не поняли затаенного… смысла предложений Ольги. А она как бы загадывает сватам загадку; жених или сваты его, не сумевшие разгадать загадки царевны-невесты, должны умереть» (Гребенщиков В. «Деньница предъ солнцемь» (Вещая Ольга) // Записки русской академической группы в США. Т. XXI. Нью-Йорк, 1988. С. 62). Любопытно и наблюдение О. В. Творогова о том, что, взятые в совокупности, три Ольгиных мести «отражают элементы языческого похоронного обряда»: ношение покойника в лодке, сожжение, тризна (Творогов О.В. Комментарий к кн.: «Повесть временных лет». Петрозаводск, 1991. С. 178).
Вместе с тем в летописном рассказе о трехкратной расправе Ольги над «древлянами» явственно слышны и другие фольклорные мотивы — например, отголоски языческой магии. Предание послов смерти на княжеском дворе, где стояли идолы «руси», то есть на священной территории, несомненно, имело магический смысл. Устюжский летописный свод сохранил одну важную деталь: прежде чем «вринуть» послов в яму, Ольга насыпает туда горящих дубовых углей. Поскольку дуб был священным деревом Перуна, то это действие, вероятно, имело целью обезвредить души чужаков, которые иначе могли навредить «киянам». К тем же способам сакральной гигиены относятся и засыпание послов землей, и помещение их в баню. Баня у славян была сакральным местом, изолированным от внешнего мира. Вхождению в баню предшествовали ритуальные действа, само «мовенье» помимо прочего имело значение сакрального «очищения». Согласно летописцу Переславско-Суздальскому, прежде чем войти в баню, «древляне» отведали ритуального хмельного напитка: Ольга «повеле их поити». Зажжение бани «от дверей», через которые, по языческим поверьям, осуществляется связь замкнутого жилища с внешним миром, должно было помешать душам «нарочитых мужей» покинуть банный сруб и превратиться в зловредную нечисть — упырей или навий. В третьей мести Ольги зримо проступают наружу зловещие черты ритуального убийства. Избиение 5000 «древлян» выглядит частью «княжеского» похоронного обряда русов, сопровождавшегося плачем, насыпанием кургана, поминальным пиром (стравой), тризной (ритуальными играми) и обильными человеческими жертвоприношениями.
Все это, разумеется, чистая литература, фольклор. Но с исторической точки зрения тройная месть Ольги может быть истолкована как свидетельство того, что приготовления «киян» к походу «вылились в серию человеческих жертвоприношений, призванных обеспечить полянской общине благорасположение богов и дать ей победу над врагом» (Фроянов И.Я. Древняя Русь: Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб., 1995. С. 73). Кульминацией культовых обрядов стало торжественное погребение Игоря (которое если и имело место в действительности, то должно было состояться позднее — во время похода Ольги в «Деревьскую землю» или сразу после его окончания). Так что мы вправе считать все эти деяния не столько личной местью Ольги, сколько ритуальными действиями всей киевской общины.
При помощи этих ритуалов убитый Игорь был превращен в наделенного магической силой предка-покровителя княжеской семьи и всей Русской/Киевской земли. Его сакральные функции земного вождя-жреца перешли к Святославу, ибо «ни в ком божественность не находит лучшего воплощения, чем в… сыне, унаследовавшем от отца его священное наитие» (Фрэзер Дж.Дж. Золотая ветвь. М., 1980. С. 325). Только тогда русы решились на военные операции против «Деревьской земли». Вероятно, сцена с бросанием копья Святославом воспринималась людьми Х–XI вв. в духе именно этих древнейших языческих представлений, согласно которым начинать сражение посредством некоего символического жеста (в данном случае метания копья в сторону врага) надлежало вождю, обладавшему божественной силой: «Суну копьем Святослав на деревляны, и копье лете сквозе уши коневи, и удари в ноги коневи, бе бо детеск. И рече Свенелд и Асмолд: «Князь уже почал; потягнете, дружина, по князе» (вспомним, что перед началом битвы на Каталаунских полях Аттила, как передает Иордан, сказал своим воинам: «Я бросаю дротик в неприятеля. Если кто-нибудь может остаться спокойным в то время, когда бьется Аттила, тот уже погиб»). И победиша деревляны. Деревляны же побегоша в градех своих». Даже в христианскую эпоху древнерусские книжники напрямую связывали победу Святослава (непреклонного язычника) над «древлянами» с покровительством небесных сил. В Архангелогородской летописи данный текст имеет продолжение: «И пособи Бог Святославу, и победи древляны…»
Впрочем, на самом деле Святослав, скорее всего, не участвовал в походе на «древлян». Жизнь князей-отроков старались не подвергать опасностям войны. Так, в 1153 г., во время похода князя Изяслава на Галич, бояре молодого Ярослава Владимировича Осмомысла «реша князю своему: “ты князь один еси у нас, и что ся тебе створить [и если что с тобой случится], то нам что деяти? Поиди ты к городу, а мы сами бьемся с Изяславом, и кто [из] нас будет жив, а прибегнеть к тобе, и тогда затворимся с тобою в граде”; и сотвори тако князь их».
В эпизоде с осадой Ольгой Искоростеня на первое место выступает уже собственно месть: «Ольга же устремися с сыном своим на Искоростень град, яко те бяху убиша мужа ея, и ста около града с сыном своим, а деревляне затворишася в граде и боряхуся крепко из града, ведеху бо [ибо знали], яко сами убили князя и на что ся предати [не надеясь на милость в случае сдачи города]. И стоя Ольга [под городом] лето, и не можаше взяти града, и умысли сице: посла ко граду, глаголющи: «что хочете досидети? А вси грады ваши предашася мне, а ялися по дань, и делают нивы своя и земле своя; а вы хочете измерети гладом, не имучеся по дань». Деревляне же рекоша: «ради ся быхом яли по дань [мы бы и рады дать дань, покориться], но [ведь ты] хощеши мьщати мужа своего». Рече же им Ольга: «яко аз мьстила уже обиду мужа своего, когда [ваши послы] придоша Киеву, второе и третье, когда творих трызну мужеви своему; а [ныне] уже не хощю мьщати, но хощу дань имати помалу, и смирившися с вами поиду опять».

Однако и здесь действиям Ольги присущ магический символизм. Ее обращение к древлянам с предложением выдать малую дань в передаче летописца Переславско-Суздальского читается так: «Ныне у вас несть меду, ни скор, но мало у вас прошю дати богам жертву от вас, и ослабу вам подать себе на лекарство главные болезни, даите ми от двора по 3 голуби и по 3 воробьи, зане у вас есть тыи птици, а инде уж всюду сбирах, и несть их, а в чюжюю землю не шлю; а то вам в род и род…»
Этот вариант явно ближе к первоначальному тексту сказания, так как сохраняет сакрально-магическую подоплеку истории с «птичьей данью»: оказывается, что в продолжение всей осады в лагере русов совершались птичьи жертвоприношения, которые, по всей видимости, должны были облегчить русам взятие Искоростеня, — в результате чего русы за «лето» (за год) переловили всех птиц в округе.
В других списках «Повести временных лет» речь Ольги к жителям Коростеня старательно отредактирована: «Она же рече им: “ныне у вас несть меду, ни скоры, но мало у вас прошю; дадите ми от двора по 3 голуби да по 3 воробьи: аз бо не хощу тяжьки дани взложити, якоже и муж мой, сего прошю у вас мало, вы бо есте изнемогли в осаде, да сего у вас прошю мало”».
Изъятие упоминаний о птичьих жертвоприношениях, вероятно, объясняется цензурными соображениями: святая княгиня, даже будучи еще «поганой», не должна принимать непосредственного участия в языческих мерзостях. Предложение Ольги выдать дань дворовыми птицами нужно рассматривать в свете символико-магического значения дани, зачастую заслонявшего ее материальную сторону. Внешне безобидное и необременительное условие примирения вовсе не являлось таковым на самом деле, ибо Ольга посягнула на замкнутый мир дома, огороженный наговорами, заклятиями и амулетами от вторжения чужаков и злых духов. Тем самым каждый «древлянин» терял цельность своего духовного космоса, так как некая его часть теперь принадлежала русской княгине. Вот почему, получив требуемое, Ольга произносит: «Се уже есте покорилися мне и моему детяти». Не исключено, что и поджигание птиц, обернутых в пропитанные серой платки, тоже было частью какого-то обряда, который впоследствии был истолкован людьми христианской культуры как военная хитрость. Этнографам известен древний культовый обычай поджигать птицам хвосты (Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992. С. 346 и след.).

Из этих наблюдений видно, в каком направлении менялся со временем смысловой вектор сказания об Ольгиной мести. В летописной обработке яркий языческий колорит сказания, естественно, поблек, и на первый план выступила сухая «графика» сюжета: «мудрость» (хитрость) Ольги и собственно месть. Ученые монахи совлекли со святой княгини, «матери русских князей», одежды языческой жрицы, запачканные запекшейся кровью человеческих жертв, и нарисовали образ изобретательной и беспощадной мстительницы за убитого мужа, — образ, не потерявший своей привлекательности для крещеных русских людей конца XI–начала XII в.
Сказав все это, приходится добавить, что обильная уснащенность сказания об Ольгиной мести фольклорными мотивами и подробностями едва ли пошла на пользу исторической достоверности. Заключительная его часть, вероятно, в большей степени соответствует действительности, так как способы и последствия усмирения «Деревьской земли» не противоречат обычному образу действий русов в чужих землях, известному по другим источникам. Искоростень был сожжен, градские «старейшины» пленены (видимо, в целях получения за них выкупа, или, быть может, взяты в заложники), а «прочая люди овых [иных] изби, а другия работе предасть мужем своим, а прок их [остальных] остави платити дань. И возложиша на ня дань тяжку…» Две части дани шли Киеву, а одна — Вышгороду, «бе бо Вышегород Ольжин город».
Распределение «древлянской» дани» между Киевом и Вышгородом — нерешаемая загадка для историков. С. М. Соловьев спрашивал: «Для чего вместо лиц — места? Почему не князю Святославу, а княгине Ольге?» — и отвечал так: «Естественно употребить имя стольного города вместо имени князя, ибо князья меняются, столицы же остаются… Но в разбираемом месте показывается отношение не постоянное, а временное, условленное личностью Ольги, и, несмотря на то, дань шла в Вышгород, хотя известно, что Ольга жила в Киеве… следовательно, должно предположить, что казна Ольги хранилась в Вышгороде» (Соловьев С.М. Сочинения. С. 300, примеч. 209). И.Я. Фроянов объяснил упоминание Киева и Вышгорода тем, что общины этих городов приняли участие в подавлении «древлянского» восстания (Фроянов И.Я. Рабство и данничество у восточных славян (VI – X вв.). СПб., 1996). А.Л. Никитин заподозрил здесь перенесение летописцем в прошлое исторических реалий начала XII в., так как «”Ольжиным” (то есть принадлежащим не Ольге, а Олегу Святославичу) Вышгород был в 10-х гг. XII в… будучи получен им (Олегом Святославичем. — С. Ц.) в 1113 г., по-видимому, за отказ в пользу Владимира Мономаха от Киева, на которые Олег имел преимущественное право по старшинству» (Никитин А.Л. Основания русской истории. М., 2000. С. 38–39). В любом случае долевой принцип раздела дани (две трети — Киеву, одна треть — Вышгороду) остается неясным.
Переславско-Суздальская летопись знает размеры и состав «древлянской» дани: «И платить повеле [Ольга] по две куне чръных, по две веверицы и скоры и мед и давати…» Но эта запись скорее отражает современные летописцу реалии XII–XIII вв. По всей вероятности, «тяжкая дань», возложенная Ольгой на «древлян» (в нарушение прежнего обещания: «аз бо не хощу тяжьки дани взложити, якоже и муж мой»), в количественном отношении соответствовала прежней «черне куне», которую взимал с них Свенгельд, то есть была двойным обложением; о качественных ее показателях вряд ли можно сказать что-то конкретное. Вообще «черная куна» постоянно сопутствует летописным сообщениям о наложении дани на «древлян», начиная с правления Олега.
С падением Искоростеня судьба «Деревьской земли» была решена: все «древлянские» грады предались Ольге, которая «прия землю ту, иде к Кыеву».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *