Легенда о пташке

Легенда о маленькой птичке
Раньше вся земля была покрыта скалами. Высочайшие горы доходили до небес, а облака становились гнездами на их вершинах, где боги проводили свои вечера. Не было человека. Создатель еще не думал о нем. Землю населили разные существа без имен и сегодняшних форм. Все они жили в кромешной тьме. Лучи солнца не пробивались сквозь массивные горные плечи. Не было ни добра, ни зла. Еще не появился человек. Жизнь только начинала проявляться среди холодных камней. Ей помогли горные реки, которые начинались с самых вершин. Божественные слезы, ставшие бурными потоками, разрушили тишину камней своей мощью. Первые озера населили рыбы. Все они были одинаковыми, каждый их день был похож на последующий. Так проходили годы, десятилетия, века. Однажды все изменилось. За сотни лет озеро заполнилось рыбой.
Так появилась смерть. Им не хватало воздуха. Рыбы гибли каждый день. Живое озеро стало их могилой. Уплыть было некуда. Кругом только скалы без единой бреши на сотни метров вверх. Только крылья могли подарить им свободу, а значит и жизнь. Однажды из крошечной икринки родилась рыба. Такая же как и все, но она уже знала, что ей предстоит сделать. Пока другие умирали и находили свой покой на дне, маленькая рыбка выныривала из реки каждый день. Упорство убивало усталость. Шли дни, недели, месяцы, а рыбка продолжала выныривать из воды. Ее старания были не напрасны. Чешуя, плавник, хвост все начало меняться. Рыбка стала другой, особенной. Пока другие бесцельно пересекали вдоль и поперек воды озера, она прыгала. Каждый день, все выше, пусть и на миллиметры, главное, она знала к чему стремится. Так пролетели годы. Рыбка изменилась. Вместо чешуи у нее был совсем другой покров, хвост стал длиньше и лег по горизонтали, а плавник разделился надвое. Сородичи стали переживать, рыбка не могла больше плавать. Она жила между небом и водой. Прыжки были спасением. Другие беспокоились за нее, но жили по-старому и не стремились что-то изменить, умирая сотнями каждый день. И пришел тот день. Она достигла края и перепрыгнула сотни метров скал и выбралась из родного озера, где обитала смерть. Уже не похожая на рыбу на суше она чувствовала себя уютно. Рыбка впервые почувствовала ветер. Он близок ей. Она почувствовала, что справится с его силой и подошла к краю и просто бросилась вниз. Ветер приподнял, а разделенный надвое плавник стал крыльями. Первый полет… Раньше она была маленькой рыбкой, теперь она птица. После нескольких часов полета птичка увидела, что на земле ничего нет, кроме скал и горных озер, в которых сотни ее сородичей гибли ежедневно. Ради их спасения она поспешила пролететь над каждым и рассказать свою тайну об обретении заветных крыльев. Боги увидели это. Их возмутила смелость маленькой птички. Они стравили на нее ветер. Так появилось первое предательство.
Маленькая птичка хорошо ускользала от сильных порывов. Ее тайну знали уже тысячи рыб из сотни озер. Тогда вместо южного ветра боги отправили северного, ветра-разрушителя. Он сносил даже скалы и озера соединялись, мир менялся, его гнев освобождал из каменных оков тысячи созданий. А маленькая птичка продолжала рассказывать свою тайну рыбам, от одного ко второму она переходила как частица свободы. Маленькая птичка теряла свои силы, она больше не могла плавать, она предала воду, выбрав небо и землю. Но скал становилось все меньше и маленькой птичке негде было набираться сил для нового полета, а северный ветер шел по следу.
С исчезновением скал мир увидел солнце. Это был ее последний полет, впечатленная лучами удительной теплоты, она не почувствовала холодного дуновения ветра. Разрушитель сжал ее в воздушные тиски. Дыхание маленькой птички прекратилось, а северный ветер поспешил к богам с радостной вестью.
Вместо скал и гор теперь в мире была одна вода. Богам пришлось искать новое место для своих вечеров. А память о необычной рыбке жила в каждой икринке. Ведь маленькая птичка спасла большой мир и рассказала о том, что у мечты должны быть длинные крылья.
Олжас Имак

Пташка — Легенда о Чарли Паркере

Первая книга из задуманной в С.-Петербургском клубе «Квадрат» серии «Джазовый Олимп». Оригинальная американская версия была издана в далеком 1962 году и включает в себя как заметки самого Рейзнера, известного джазового продюсера, так и краткие воспоминания более, чем 80 (!) других людей: музыкантов, журналистов, друзей Чарли. Перевод выполнен одним из основателей клуба «Квадрат» Валерием Мысовским.
Роберт Рейзнер проделал огромную работу, собрав такое количество воспоминаний, причем, что называется, «по свежим следам»: после смерти Пташки прошло не так много времени и его помнили очень многие. Как пишет сам автор: «Его смерть глубоко переживалась в кругах хипстеров. (Хипстер — это андеграунд. Для второй мировой войны и последующих за ней лет он такое же явление, как дадаист — для первой, он аморалистичен, анархичен, мягок и не приемлет обыденности почти до упадничества… Он ищет что-то такое, что превзошло бы все это дерьмо, — и находит это в джазе.) И много дней спустя я видел на тротуарах и стенах домов корявые надписи, выведенные мелом или краской: «Пташка жив!» Лаки Томпсон заметил как-то: «Пташка пытается преодолеть звуковой барьер музыки».
Среди фамилий всех тех, кто говорит о Паркере, вы встретите и всемирно известных музыкантов, таких, как Ленни Тристано, Майлс Дэвис, Диззи Гиллеспи, Эрл Хайнс, Макс Роуч, Оскар Петтифорд, Арт Фармер, и тех, кто просто хорошо знал и любил его — журналист «Даунбита» Ален Моррисон, владелец самого знаменитого в Канзас-Сити клуба «Тутти’с мэйфэйр» Тутти Кларкин, преданнейшая джазу баронесса Панноника де Кенигсвертер (это в ее честь Монк назвал одну свою вещь «Pannonica»), одна из жен Пташки Дорис Паркер.
Некоторые свидетельства кое в чем противоречат друг другу, но Рейзнер оставил все как есть и не стал «прилизывать» высказывания или опускать эпизоды, выставлявшие Паркера в неприглядном виде. Он понимал, что участь гения — быть не таким, как все, причем буквально во всем. Это понимание делает книгу исключительно живой и естественной. Если автор описывает случай, когда Пташка появился на костюмированном балу в Гарлеме с саксофоном в руках, играя изумительное соло, но… совершенно голый, то он и не осуждает, и не хвалит музыканта, а просто рассказывает об этом с доброй усмешкой и абсолютно непредвзято.
Большинство знакомых Паркера в конце концов привыкли к его эксцентричности, и в их воспоминаниях все невероятные эскапады музыканта сопровождаются неизменными признаниями в любви к этому непредсказуемому человеку. Бенни Харрис, трубач, игравший когда-то вместе с Пташкой в оркестре Эрла Хайнса, так говорит об этом: «Все так любили Чарли, что просто портили его. Я его обожал, но не позволял водить себя за нос… Так что я никогда не уступал Чарли. Если он отказывался поделиться (заработком. — Пр. ред.) — я сам забирал свою долю, грозя разнести все в пух и прах. Когда он слишком уж «выступал», я переходил от обороны к нападению: «Сейчас как врежу в лоб», — и Чарли тут же успокаивался, не из трусости, конечно, а из здравого смысла». Но музыка… за музыку Пташке прощалось все — один парень настолько ошалел от этих звуков, что купил портативный записывающий аппарат и ездил за Чарли повсюду. Он сделал множество записей, они, к счастью, не пропали, и самые удачные впоследствии даже были отреставрированы и изданы. А когда оказалось, что многие подобные записи, сделанные разными любителями, имеют коммерческую ценность, начали даже появляться подделки — предприимчивые «изобретатели» переписывали на магнитофон какую-нибудь старую малоизвестную вещь Паркера, затем методом наложения добавляли звон стаканов, приглушенные аплодисменты и даже соло других инструментов — и «редкая старая запись» была готова.
В книге, помимо воспоминаний, имеется еще краткая хронология жизни Паркера и столь же краткое описание грандиозного концерта его памяти, устроенного в Карнеги Холл. Читая ее, просто невозможно удержаться от того, чтобы включить его музыку и попытаться представить себе, как это все происходило пятьдесят лет назад.
Роберт Джордж Рейзнер, перевод В.Мысовского
«ЛИК», С.-Петербург, 1996, 184 стр.

Евгений ДОЛГИХ

Есть такая легенда о птице…: igorinna

Поющие в терновник
Цитаты
Есть такая легенда о птице, что поет лишь один раз за всю свою жизнь,зато прекраснее всех на свете. Однажды она покидает свое гнездо и летит искать куст терновника и не успокоится, пока не найдет. Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип. И, возвышаясь над несказанной мукой, так поет, умирая, что этой ликующей песни позавидовали бы и жаворонок, и соловей. Единственная, несравненная песнь, и достается она ценою жизни. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам Бог улыбается в небесах. Ибо все лучшее покупается ценою великого страдания… По крайней мере, так говорит легенда.
Птица с шипом терновника в груди повинуется непреложному закону природы; она сама не ведает, что за сила заставляет ее кинуться на острие и умереть с песней. В тот миг, когда шип пронзает ей сердце, она не думает о близкой смерти, она просто поет, поет до тех пор, пока не иссякнет голос и не оборвется дыхание. Но мы, когда бросаемся грудью не тернии, — мы знаем. Мы понимаем. И все равно — грудью на тернии. Так будет всегда.
(Колин Маккалоу)

— Мужчины… Они почему-то уверенны, что нуждаться в женщине — слабость. Я не про то, чтобы спать с женщиной, я о том, когда женщина по-настоящему нужна.
— Как меняется человек, смотря по тому, кто его собеседник; как меняется даже манера говорить.
— Мы можем отдавать только то, что в нас есть, не больше.
— Она училась уму-разуму. Что бы про тебя ни думали другие, это все равно, все равно, все равно.
— Только попробуй полюбить человека — и он тебя убивает. Только почувствуй, что без кого-то жить не можешь, — и он тебя убивает.
— Ни один человек на свете, будь то мужчина или женщина, не видит себя в зеркале таким, каков он на самом деле.
— Самым лучшим женщинам приходится тяжелее всех.

— Я никогда тебя не забуду, до самой смерти не забуду. А жить я буду долго, очень долго, это будет мне наказанием.
— Тот, кому нечего терять, может всего добиться, того, кто не чувствителен к боли, ничто не ранит.
— А все же память неосязаема, как ни старайся, подлинное ощущение не вернешь, остается лишь призрак, тень, грустное тающее облачко.
— Не расстраивайся, деточка. С тобой Господь Бог обошелся очень великодушно — не дал мозгов. Поверь, без них куда удобнее. Ты никогда не будешь соперницей сильного пола.
— Не понимаю, откуда у тебя такая власть над моим несуществующим сердцем?

— Никому и никогда не испытать чужую боль, каждому суждена своя.
— Совершенство,в чем бы то ни было — скука смертная!
— Старость — самое жестокое мщение, которое на нас обрушивает мстительный бог. Почему он заодно не старит и наши души?
— Жизнь обратно не повернёшь, что было, то прошло.
— Идеал тот, чьи дела идеальны.
— В старости тоже есть смысл. Она даёт нам перед смертью передышку, чтобы мы успели сообразить, почему жили так, а не иначе.
— Никому и никогда не испытать чужую боль, каждому суждена своя, — сказал он.

— В каждом из нас есть что-то такое — хоть кричи, хоть плачь, а с этим не совладать. Мы такие как есть и ничего тут не поделаешь. Как птица в старой кельтской легенде: бросается грудью на терновый шип, и с пронзенным сердцем исходит песней и умирает. Она не может иначе, такая ее судьба. Пусть мы и сами знаем, что оступаемся, знаем даже раньше, чем сделали первый шаг, но ведь это сознание все равно ничему не может помешать, ничего не может изменить. Каждый поет свою песенку и уверен, что никогда мир не слышал ничего прекраснее. Мы сами создаем для себя тернии и даже не задумываемся, чего это нам будет стоить. А потом только и остается терпеть и уверять себя, что мучаемся не напрасно.
— Урок номер один: в любви нет таких поворотов, которые не выносили бы света.

— Что толку томиться по человеку, если он все равно твоим никогда не будет?
— Я тебе друг, — сказал он. — На то и друзья, чтоб без них нельзя было обойтись.
— Как это страшно, что один-единственный человек так много значит, так много в себе воплощает.
— Древние греки считали, что безрассудная любовь – грех перед Богами. Если кого-то вот так сильно полюбить, боги ревнуют и непременно губят любимого во цвете лет. Любить свыше меры – кощунство.
— Непрерывный физический труд — самая прочная преграда, какую способны воздвигнуть люди, чтобы не давать себе по-настоящему мыслить.
— Когда уже стукнуло шестьдесят пять, в этом есть что-то зловещее. Вдруг понимаешь, что старость это не что-то такое, что может с тобой случиться,- оно уже случилось.

-…терпеливый в конце концов непременно побеждает.
— Я не знал, что с женщиной можно испытать подобное, что она дарит такую огромную радость. Я жаждал никогда больше с нею не расставаться, и не только ради ее плоти, но ради счастья просто быть подле нее, говорить с нею и молчать, есть обед, приготовленный ее руками, улыбаться ей, разделять ее мысли. Я буду тосковать о ней до последнего вздоха.
— Ведь только тому, кто хоть раз поскользнулся и упал, ведомы превратности пути.

— Вот оно: встречает удар, не опуская глаз, принимает на себя еще одну тяжесть. Ни вскрика, ни рыданий, ни бурного протеста. Только чуть заметно сжалась, будто груз лег на плечи неловко, вкривь, и еще трудней будет его нести. Да на миг перехватило дыхание, это даже не вздох.
— Нет такой цели, которая оправдывала бы любые средства. Но, должно быть, семена нашей гибели посеяны еще до нашего рождения.
— Ни одной женщине на свете не одолеть Бога. Ведь он мужчина.
— Понять, в чём ошибка, ещё не значит её исправить.
— Все деревья кажутся одинаковыми лишь тем, кто не знает, как сердце может отметить и запомнить в бескрайних лесах одно-единственное дерево.
— Он должен принести свой дар — и чем тяжелей его принести, тем дороже этот дар Господу.
Колин Маккалоу создала эту книгу — и навеки вписала свое имя в «золотой фонд» высокого любовного романа. Нора Галь перевела эту книгу на русский язык — и сделала читательницам нашей страны бесценный подарок.
Читательницам, которые стали шить себе платья фасона «фокстрот» и цвета «пепел розы».
Читательницам, которые искренне переживали радость, страсть и боль истории любви Мэгги Клири и Ральфа де Брикассара. Истории любви, не имеющей себе равных!..

СКАЧАТЬ КНИГУ В ТЕКСТОВОМ ДОКУМЕНТЕ
Я не знал, что с женщиной можно испытать подобное, что она дарит такую огромную радость. Я жаждал никогда больше с нею не расставаться, и не только ради ее плоти, но ради счастья просто быть подле нее, говорить с нею и молчать, есть обед, приготовленный ее руками, улыбаться ей, разделять ее мысли. Я буду тосковать о ней до последнего вздоха.
Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

Эта статья на тему: Бог Египта Птах из категории Мифология Египта

Пта — бог, покровитель города Мемфиса
Пта — бог, покровитель города Мемфиса. В Мемфисе существовал свой вариант мифа о сотворении мира. В этом мифе Пта создает все сущее силою мысли и словом: «Умиротворился Пта, создав все вещи и божественные слова. Он породил богов. создал города, поместил богов в их святилища. Возникли всякие работы, всякие искусства, движение рук и ног. согласно приказу, задуманному сердцем и выраженному языком, создавшим сущность всех вещей».
Главные боги, созданные Пта, были его собственными воплощениями. В одном из воплощений он является отцом солнечного бога Атума.
Птах, бог-творец и бог-ремесленник, был божеством довольно привлекательного облика. Во всяком случае, он изображался исключительно в человеческом обличье. Он был связан с землей, местом погребения умерших и источником плодородия, и потому часто являлся ипостасью Осириса. Но это качество не добавляло Птаху красоты, а наделяло его сходством с мумией, и, кроме того, он не имел короны.
Культ Птаха возник в Мемфисе, его образ был одним из самых знаковых и узнаваемых в древнеегипетском пантеоне. Птах входил в узкий круг богов-творцов. Благодаря необычайно развитому интеллекту он создавал предметы одной только силой мысли.
Его изображения
Птах всегда изображается в антропоморфном облике и почти всегда стоящим. Он — один из немногих богов, не носящих короны. Ее заменяет головной убор, напоминающий шлем и придающий силуэту Птаха странные очертания.
Подобно Сокару и Осирису, Птах облачен в облегающий погребальный саван, открывающий только голову и кисти рук. Все три бога, связанные с землей (а также ее недрами), в какой-то момент были сближены друг с другом настолько, что они образовали единое божество, именуемое Птах-Сокар-Осирис. Также существовала связь между Птахом и Татененом, «поднимающаяся земля», поскольку они оба были божествами земли. Именно в случае этого отождествления Птах-Татенен не изображался в виде мумии.
Птах считался красивым богом, однако археологи находят не слишком лестные для него портреты, датирующиеся Поздним периодом, где Птах предстает перед нами в образе карлика, попирающего ногами опасных животных. Подобные изображения имеют греческие корни. Это так называемые Птах-Патеки, своего рода амулеты, использовавшиеся египтянами для защиты детей от укусов скорпионов и змей.

Мифы о Птахе

В Древнем Египте не было недостатка в богах-творцах! Наряду с Ра, Хнумом и Тотом следует рассказать и о Птахе из Мемфиса, знаменитого города Северного Египта. Могущество Птаха — в том, что все, задуманное им, воплощается в жизнь. Птах обустроил мир одной только силой мысли.
Его имя, по-видимому, образовано от глагола со значением «изготавливать, придавать форму», и отсылает непосредственно к мифу о сотворении мира, которое жители Мемфиса приписывали Птаху. Птах был изначально местным божеством Мемфиса. Разумеется, с течением времени слава его росла, как рос и его город. Однако Птах так и не был включен в крупнейшие мифологические циклы Древнего Египта. Он не соотносится ни с одной из легенд и не участвует даже в захватывающей эпопее о Горе и Сете. Лишь в немногих версиях этой истории боги интересуются мнением Птаха. Но Птах, понимая, что противостояние Сета и Гора будет длиться вечно, заявляет, что ему неизвестны подробности дела, и таким образом уклоняется от участия в спорах.
С семьей, но без легенд
Итак, Птах — бог из Мемфиса. Из-за политического и религиозного значения, которое имел здесь этот бог, местные жители наделили его семьей. Так, в эпоху Нового царства, как и во многих других крупных религиозных центрах Египта, весь Мемфис поклонялся не одному богу, а божественной триаде. Далеко не все города могли этим похвастаться.
Птах получил в спутницы жизни богиню с весьма пылким нравом, львицу Сехмет, а сыном его стал Нефертум. Однако эта семья была всего лишь формальностью: ее существование не подтверждалось ни одной легендой. Более того, несмотря на влиятельность культа, мемфисский бог практически не является действующим лицом мифологического цикла.
Исключение составляет лишь один, но весьма важный — миф о сотворении мира. Однако и этим мы, по всей вероятности, обязаны мемфисскому духовенству: в эпопее Птаха сочетаются элементы, позаимствованные из мифологии Гелиополя (родины демиурга Ра) и Гермополя (города Тота, еще одного великого бога-создателя).
Мемфис — город Птаха
Мемфис (Мен-нефер), город, от которого сегодня не осталось и следа, был религиозным и административным центром первого нома Нижнего Египта. Еще в самом начале эпохи фараонов он стал резиденцией правителей и столицей всей страны, каковой оставался на протяжении всей эпохи Древнего царства. На некрополе Мемфиса погребали как царей, так и их подданных, Этот некрополь был одним из величайших в Египте! Всего в пятнадцати километрах от древнего города расположены знаменитые пирамиды Гизы.
Он мыслит и, следовательно, творит
«Он — тот, кто породил сам себя и дал жизнь божественной эннеаде… Он произвел на свет всех богов. Он основал города и номы. Он поселил богов в их святилища. Он сделал обильными жертвенные подношения им и основал их святилища. Он вылепил тела их в соответствии с желаниями их сердец».
Все это и многое другое Птах, согласно мемфисским верованиям, сотворил при помощи одного только сердца (мысли сиа) и языка (созидательного слова ху). Никакого гончарного круга, никакого грандиозного действа; просто материализация образов, придуманных Птахом. Именно так он сотворил Вселенную, а затем Землю и все, что есть на Земле.
Вот что один из текстов Позднего периода рассказывает нам о «методе» творения Птаха: он «создал зрение благодаря глазам, слух — благодаря ушам, дыхание — благодаря носу. Все они говорят с сердцем. Сердце же позволяет всякому знанию найти выражение, а язык излагает все, о чем оно мыслит… Потому что каждое божественное слово воплощается в соответствии с тем, что задумало сердце и что высказал язык». Таким образом, то, о чем Птах думает, воплощается в жизнь: «Вот как были созданы все работы и искусство, жесты рук, способность ног ходить, движения членов, в соответствии с порядком, который задумало сердце и выразил язык».
Миф ставил этот акт творения выше, чем гелиопольский. Однако в конце концов духовенство Ра одержит верх над жрецами Птаха…
Отождествления Птаха
Птах очень часто отождествлялся с другими богами. Подавляющее большинство египтян поклонялись не самому Птаху, а синкретическому божеству, в чьем облике он воплотился. Среди самых знаменитых отождествлений стоит отметить Птаха-Сокара-Осириса; этих трех богов объединяло только одно — земля. Земля, в которой погребали умерших. Менее известен был Птах- Татенен («поднимающаяся земля»); его имя — аллюзия, отсылающая к первому холму, который выступил из первичного океана, а также к земле, которую поднимают прорастающие растения. Ведь Птах был и остается богом возрождения, столь желанного для каждого человека, достигшего сумерек своей жизни.

Культ Птаха

Птах, бог из Мемфиса, чествовался в этом городе с особым размахом. Когда здесь поселился фараон, Птах стал его защитником. А когда культ Птаха распространился по всему Египту, бог воплощения замысла стал богом ремесленников. Птах был поистине универсальным богом; его почитали все, от великих мира сего до простых крестьян, что упрочило его статус демиурга.
История Птаха началась в Мемфисе и, по всей очевидности, в Додинастическую эпоху. Тогда он был скромным богом умерших, и ничто не предвещало его грядущей славы! Ничто, кроме идеального расположения Мемфиса на Ниле в самом начале Дельты. Этот богатый и плодородный край фараоны без колебаний избрали в качестве своей резиденции.
Бог из Мемфиса
В ту пору Мемфис еще не превратился в великую столицу египетских царей, религиозный центр и крупнейший некрополь Древнего царства, однако культ Птаха процветал уже тогда. По мере роста могущества города росла и слава его бога. Легенды гласят, что храм Птаха построил Менес — первый фараон из самой первой династии. Такой чести не было удостоено ни одно другое божество!
Так как храм был расположен к югу от города, Птаха называли «тот, кто за южной стеной», и это имя встречается в текстах достаточно часто. Судя по развалинам, обнаруженным к западу от современного святилища, первый храм Птаха датировался не позднее эпохи правления Тутмоса IV (1401 — 1391 гг. до н. э.).
Храм Птаха в Мемфисе
Довольно впечатляющие руины древнего Мемфиса уцелели в пальмовых рощах близ деревни Мит-Рахина. Среди них можно увидеть и храм Птаха, который Рамсес II (1290-1224 гг. до н. э.) приказал перестроить в годы своего правления. Наиболее примечательны, пожалуй, остатки мощной стены длиной около 1500 м, которой была обнесена территория святилища.
Помимо западного пилона и непосредственно примыкающего к нему гипостильного зала при Рамсесе II было построено несколько монументальных ворот в северной и южной стенах. Они были украшены колоссами правителя. Кроме того, южные ворота стерег большой алебастровый сфинкс. Рамсес II, судя по всему, очень почитал Птаха и был страстным приверженцем его культа; он сделал управляющим храма своего сына Хаэмуаса. Все служившие здесь жрецы подчинялись принцу.
На этом месте по-прежнему можно увидеть несколько огромных статуй Рамсеса, покоящихся в зарослях. Часть храма была раскопана в начале XX века, но это величайшее святилище Древнего Египта, конечно же, еще не раскрыло нам всех своих секретов и тайн.
Необычайно жизнестойкий культ
Позднее фараоны из XXII, XXV и XXVI династий продолжили дело Рамсеса II, постепенно обустраивая огромную территорию за священными стенами мемфисского храма.
Так, например, Шешонк I пристроил «лабораторию» бальзамирования быков Аписов (поклонение которым было связано с Птахом и его духовенством).
Фараоны Амасис (570-526 гг. до н. э.) и Шабака (712-698 гг. до н. э.) восстановили существующие здания и возвели небольшие капеллы, тем самым поддержав культ «того, кто за южной стеной».
Птах, греческий гефест и римский вулкан
В истории наложение разных культур всегда сопровождается взаимовлиянием религий и заимствованием богов. Египет греко-римской эпохи не стал исключением из этого правила. Так, Птах, покровитель ремесленников, был отождествлен с греческим богом Гефестом. Древние греки верили, что Гефест родился из гнева Геры на супруга! Поэтому он часто появляется в образе молнии — порождения грозы. А в мифологии египтян Птах, превратившись в молнию, породил божественную корову, которая, в свою очередь, произвела на свет его двойника, Аписа.
Гефест быстро освоил кузнечное ремесло на своем острове Лемносе. Позднее римляне назовут его Вулканом: они верили, что жилище бога укрыто в жерле Этны. Птах, будучи повелителем огня, занял почетное место в пантеоне египетских богов, покровительствуя ремеслам, связанным с огнем. А его жрец, как сообщают нам тексты, был «величайшим из глав ремесленников»!
Фараон-реставратор Шабака
Фараон Шабака многое сделал для культа Птаха. Он был не только строителем: именно ему мы обязаны надписями на гранитной плите, скопированными с загадочного папируса. Папируса настолько древнего и настолько важного, что, если бы Шабака не приказал высечь этот текст на камне, мы ничего не узнали бы ни о Птахе, ни о его истории.
Эта плита, обнаруженная археологами в святилище Птаха в Мит-Рахине, представляет собой список с более древнего папируса, который в то время хранился в архивах святилища. Копия папируса была сделана на рубеже VIII и VII веков до нашей эры. Фараон Шабака, осознававший значимость своего деяния, приказал приписать перед основным текстом следующие строки: «Этот текст был переписан Его Величеством в храме его отца Птаха, того, кто за южной стеной, потому что Его Величество заметил, что это произведение создали предки, и что изгрызли его черви так, что скоро невозможно будет прочесть все строки от начала до конца. Его Величество переписал текст, вновь посвятив его Птаху, чтобы он стал еще лучше, чем был когда-либо прежде… Вот что сделал Шабака, сын Ра, для отца своего Птаха-Татенена». Несмотря на столь впечатляющий труд по сохранению текста, он дошел до нас со множеством лакун: в арабскую и современную эпохи плита послужила камнем для мельничного жернова, в результате чего некоторые строки были безвозвратно утрачены.
Птах-Патек
Мифы рассказывают, что Гефест родился кривоногим уродцем. Жители эллинистического Египта III века изображали Птаха безобразным карликом, похожим на этого греческого бога; его называли Птах-Патек. До нас дошли многочисленные фаянсовые статуетки Птаха-Патека: обнаженный бог попирает ногами опасных Животных. В этих изображениях нет ничего непочтительного; напротив, они имели защитные свойства: в них Птах сближался с самым драгоценным, что было у египтян — их потомством. Патеком такой образ Птаха назывался из-за сходства с одноименным божеством, покровителем финикийских мореплавателей. Многие из этих статуэток были изготовлены в эпоху Птолемеев и позднее.
Птах — приближенный фараона
Фараоны Древнего Египта очень почитали Птаха. Как бог-создатель (по крайней мере, в Мемфисе), Птах был неразрывно связан с царской властью. И, поскольку правители Египта обосновались в Мемфисе, Птах стал «Тем, кто возводит царя на престол именем владыки Обеих Земель». Действительно, с течением времени Птах получил титул «владыки обеих Земель, восседающего на великом троне», поэтому его имя стоит первым в списках царей. Недаром он — один из немногих богов, кто носил церемониальную волнистую бородку фараонов! Когда же к власти пришли фиванские правители, фараоны будущей XVIII династии, и их бог Амон, то Фивы и священный город Карнак стали политическим и религиозным центром всего Египта. Это не могло не сказаться на влиянии Птаха. Тем не менее в глазах правителей значимость этого бога была по-прежнему велика. Фараон Тутмос III (1479-1425 гг. до н. э.) в своем поклонении Птаху зашел настолько далеко, что построил для него небольшой храм прямо на тер-ритории святилища Амона. Шабака, Птолемеи и даже римский император Тиберий заботились о сохранности этого храма.
Другой фараон из XVIII династии, Амехотеп III (1391-1353 гг. до н. э.), приказал возвести святилище Птаха-Сокара-Осириса в стенах своего погребального храма на западном берегу Нила. От этого огромного комплекса не уцелело ничего кроме двух гигантских статуй фараона — знаменитых колоссов Мем- нона. Хотя Аменхотеп жил в Стовратных Фивах, далеко от Мемфиса, он сохранил верность Птаху, и построил для него «Храм Небмаатра, соединившегося с Птахом» — храм, в котором фараон изображается в виде статуи Птаха. Фараон и Птах были здесь единым существом. В то время Амон, с которым впоследствии будут отождествлять себя правители, еще не достиг вершины славы. Отметим, что в тот же период, но намного южнее, в Нубии, некоторые храмы были посвящены одновременно Амону, Гору и Птаху. Это доказывает, какое значение приобрел культ мемфисского бога мертвых в масштабах всего Египта и даже за его пределами.
Птах, отверзающий уста
Статуи богов и богинь Древнего Египта, высеченные из гранита или диорита, считались живыми. По крайней мере, в этом убеждали простой народ жрецы. Однако для того чтобы божество могло воплотиться в каменном теле своей статуи, необходимо было совершить особые ритуалы. Одним из них был ритуал отверзания уст, который также применялся в отношении забальзамированных тел. Вот что рассказывает нам об этом знаменитая надпись фараона Шабаки.
Говоря о Птахе, текст уточняет, что бог «обеспечил их подношениями, он основал святилища для них; он воссоздал их тела в соответствии с их пожеланиями (в виде статуй); тогда боги вошли в свои тела, сделанные из всевозможных пород древесины, из всевозможных камней, из глины […]. Так были соединены с ним все боги и их ка, в мире, соединившись с владыкой Обеих Земель (Птахом)».
Так как, согласно этому тексту, для ритуала требовались такие ремесленнические инструменты, как плотницкое тесло и резец каменотеса, неудивительно, что Птах, покровитель ремесленников, взялся за дело собственноручно. Вернее, вместо него все необходимое совершала его аватара — великий жрец. Он осторожно проводил резцом по рту статуи и тем самым символически отверзал его, чтобы бог мог принимать пищу. Тем временем Сокар, с которым позднее будет отождествлен Птах, должен был открыть статуе глаза: деяние, достойное бога- творца, каковым, как мы помним, считался Птах.
Неизменный бог
Зачастую египетские боги и богини принимали разные обличья в зависимости от какого-либо аспекта своей сущности или от эпохи; иногда менялись только некоторые детали. Птах же не менялся вовсе. И как бог-творец, и как защитник мемфисского некрополя, и как покровитель ремесленников, он изображался совершенно одинаково во все времена. Даже становясь частью одного из многочисленных синкретических божеств (Птах-Сокар-Осирис, Птах-Татенен и пр.), он никогда не менял внешности. Судя по всему, исключением был только не слишком обаятельный Птах-Патек (смотрите врезку на предыдущей странице).

Рейзнер Р. «Пташка. Легенда о Чарли Паркере»

биография Чарли Паркера в энциклопедии джаза
Цена 390 руб.

Немного из книги:


Чарли Паркера я встретил впервые в 1953 году одной дождливой ночью. Я только что вышел на улицу от своих приятелей, у которых была вечеринка. Они жили на Ист-Сайде. Было около половины первого, когда я увидел большого грузного мужчину, который одиноко и отрешенно брел по тротуару. С удивлением и волнением я узнал его. Однако, какого дьявола он шляется в этом бедном еврейском квартале, один, под дождем?
«Вы Чарли Паркер? — спросил я. — Меня зовут Боб Рейзнер. Что это вы один здесь гуляете?» Он улыбнулся мне большой, теплой, коричневой улыбкой: «Жена рожает, а я брожу тут — надо успокоиться, прежде чем вернуться домой».
Продолжая путь с ним рядом, я спросил, где он живет. «Да рядом, на Авеню Б», — ответил Чарли. Видимо, он почувствовал мое удивление — человек такой громадной известности и живет в подобной трущобе. «Мне нравятся здешние люди, — пояснил он, — они не лезут к тебе со всякой дурью».
Мы походили ещё немного, а потом я повел Чарли на вечеринку, с которой ушел час назад, и все были невероятно удивлены моей добычей, восторг был полный, а я сам настолько обалдел от встречи с моим идолом, что подумал: «Пожалуй, лучше оставлю его здесь, а сам пойду домой, чтобы не испортить впечатления». Так что я встал и пошел к двери. Хозяин квартиры, мой приятель Лекс, провожая меня, сказал, что просто потрясен. «Да мы давно знакомы, — небрежно заметил я. — Иду, понимаешь, по улице, вдруг вижу — он». «А сейчас ты куда направляешься?»
Я ответил, что опять выйду ненадолго и вернусь с Луи Армстронгом.»
«Я тогда начал новую карьеру — в те годы я жил в Гринвич Виллидже (Greenvich Village (разг. «Village» — «Деревня») — расположенная на Манхеттене, в верхнем Вест-Сайде часть Нью-Йорка, с начала ХХв — центр нью-йоркской «богемы») и читал курс лекций в Новой школе социальных исследований.
Но попутно, для души, я работал в Институте изучения джаза; многие мои знакомые по «Деревне» разделяли мой интерес к джазу, в особенности к стилям модерн, кул, прогрессив, да и к другим всевозможным стилям нового джаза, на который навешивались ярлыки в то время. В общем, это были люди, которых теперь назвали бы «хиппи».

Из интересного: Buddy Rich

отрывок из книги «Большие оркестры эпохи свинга»

Когда семилетний Бадди отбивал чечетку в водевилях, его звали Бэби Трэпс. Впервые я увидел его в качестве танцора-чечеточника и конферансье в каком-то шоу на дневном экскурсионном пароходе. При следующей встрече он уже играл на ударных в секстете Джо Марсалы в нью-йоркском клубе Hickory Hous. После этого он работал в бэнде Банни Беригена, но на него все обратили внимание только тогда, когда он заставил свинговать оркестр Арти Шоу. После этого я уже не мог его забыть, потому что Бернард «Бадди» Рич стал один из самых блестящих и динамичных барабанщиков всех времен.
Он зажег своей игрой оркестр Томми Дорси, его темперамент и драчливость стали притчей во языцех. Столкновения проходили чуть ли не с каждым, но в основном он «задирал» Фрэнка Синатру. Так что Бадди – отличный свингер, когда речь идет о палочках или кулаках.
Остается удивляться поразительному таланту Рича – проворный танцовщик, фантастический барабанщик и к тому же вкрадчивый, убедительный вокалист! «Фрэнк Синатра как-то услышал мое пение на одной из первых репетиций моего бэнда, – вспоминал Бадди, – и предложил, чтобы я пел почаще». Синатра, у которого было немало стычек с Бадди, верил в способности Рича и даже субсидировал его новый бэнд.
читать дальше

ЛЕГЕНДЫ О ПТИЦАХ

Pуx — мифологическая птица, известная в Европе благодаря сказкам «Тысяча и одна ночь» и описаниям путешествий Марко Поло. Ее образ можно связать с арабской птицей анка, персидским симургом, египетским фениксом, еврейской птицей зиз и гигантскими птицами из европейских и североамериканских легенд. По разным описаниям, белая птица Рух напоминает орла, кондора или альбатроса, однако она гораздо больше каждой из этих птиц. Согласно преданию, размах ее крыльев — «60 шагов», а каждое из ее перьев длиной «8 шагов».
Чтобы обойти яйцо птицы, требуется «более пятидесяти шагов». Рух достаточно велик размерами и силен для того, чтобы поднять в своих когтях высоко в воздух не только человека, но и трех слонов. Если верить легендам, перенос людей и слонов через моря и горы — основное занятие этой птицы.
Широко распространено мнение, что образ птицы Рух своим возникновением обязан реально существующей птице, к примеру орлу. Оно, безусловно, может быть верным. Но не менее верным, очевидно, должно считаться и предположение, что миф о птице Рух появился как воплощение извечного стремления человека подняться в небо, покинуть обыденность и стать подобным птице. Впрочем, птица Рух нередко символизировала и возмездие богов.
Вряд ли когда нибудь удастся выяснить точные причины рождения этого образа. Впрочем, какими бы они ни были, Рух навсегда останется в человеческом сознании как одна из самых чудесных мифологических птиц.
В персидском языке слово «рух» означает также «шахматная ладья» и — иногда — «носорог». Легенды о Рухе тесно связаны с арабскими мифами о птице анка. Созданная Богом как птица совершенство, она затем превратилась в настоящее бедствие для людей.
Анка также описывается как огромная птица, способная поднять слона; живет она 1700 лет, что роднит ее с египетским фениксом. В некоторых арабских книгах анку называют вымершей птицей. Согласно преданию, во время династии Фатимидов (X—XII века н. э.) анки нередко содержались в зоологических садах халифов.
Первое упоминание о птице Рух мы находим в арабских сказках «Тысяча и одна ночь», где говорится и о том, что Рух известен более тысячи лет. В 404 ю ночь Шехерезада рассказывает историю Абд Аль Рахмана, который в результате кораблекрушения оказывается на необитаемом острове, где видит гигантскую птицу с крыльями размахом в тысячу саженей и ее птенцов. Из этого путешествия он привозит пух с крыла неоперившегося птенца.
В 405 ю ночь следует повествование о том, что во время путешествия по китайским морям Абд Аль Рахман сходит на берег и там видит белый купол высотой в сто локтей, который оказывается яйцом птицы Рух. Абд Аль Рахман и его спутники разбивают яйцо и уносят невылупившегося птенца. В пути их настигает Рух с огромным обломком скалы в когтях. К счастью, Рух промахивается. К морякам, отведавшим мясо птенца, чудесным образом возвращается молодость. В 543 ю ночь царица рассказывает о втором путешествии Синдбада.
Взбунтовавшаяся ком… высаживает Синдбада на необитаемом острове, где он находит огромный купол окружностью 50 шагов. Внезапно появляется огромная птица, закрывающая крыльями солнце. Синдбад вспоминает историю о птице Рух, кормящей птенцов слонами, которую он слышал и раньше, и понимает, что купол — не что иное, как яйцо птицы. Он привязывает себя к лапам спящего Руха в надежде спастись с острова.
Утром Рух переносит Синдбада на другой остров, населенный огромными змеями. Наконец в 556 ю ночь повествуется о том, как в своем четвертом путешествии Синдбад причаливает на корабле к острову и снова видит возвышающийся белый купол. Несмотря на предостережения Синдбада, его спутники купцы разбивают яйцо, убивают птенца и отрезают от него большие куски мяса. В море к кораблю приближается пара чудовищных птиц Рух с огромными камнями в лапах.
Птицы разбивают судно, и все находившиеся на нем оказываются в море. Синдбад привязывает себя к доске и на ней доплывает до суши.
«Тысяча и одна ночь» не единственный арабский источник, упоминающий о птице Рух. О ней в XIII веке сообщают в своих книгах географ Аль Касвини и естествоиспытатель Аль Варди.
Мифы, подобные арабским, в которых название птицы не уточняется, запечатлены в «Джатаках» — собраниях индийских сказаний IV века до н. э. Египетские жрецы рассказывали Геродоту (V век до н. э.) о гигантской птице, способной поднять в небо человека.
В преданиях чукчей упоминается огромная птица Нога, пожирающая оленей, лосей, китов и людей. Подобные мифы бытовали и у алеутов островов Тихого океана. В фольклоре североамериканских индейцев апачей говорится об огромном орле, уносящем людей. Легенды о птицах гигантах были распространены и у индейцев прерий Северной Америки.
В XIII веке птицу Рух в своих дневниках описал Марко Поло. В главе об острове Мадагаскар он пишет о том, что, по словам туземцев, Рух раз в году появляется на юге острова. Птица похожа на орла, но размерами намного превосходит его. Рух поднимает слонов в воздух и убивает их, бросая на скалы.
Те, кто видел птицу, говорили, что Рух известен в Европе под именем «грифон», хотя и не похож на классического грифона — птицу с телом льва. Марко Поло рассказывал, что на его расспросы жители Мадагаскара отвечали, что Рух — настоящая птица. Индийский правитель, услышав о птице, послал своих людей на Мадагаскар, откуда они привезли огромное перо девяти пядей длиной.
После перевода арабских сказок птица Рух стала распространенным персонажем европейской живописи и литературы. На гравюре голландского художника XVI века Йоханна Страдануса «Магеллан открывает проливы» изображена птица с огромным клювом, вдвое превышающая размеры слона, которого она держит в когтях. Особенно интересно упоминание о Рухе в поэме Майкла Дрейтона «Потоп», в которой Ной собирает на свой ковчег «каждой твари по паре» от маленького жаворонка до огромного Руха, величайшей из птиц. Американский писатель Герман Мелвилл в романе «Моби Дик» (1851) сравнивает огромного альбатроса с птицей Рух.
Братья Гримм дважды упоминают о большой птице в своих сказках. В «Беляночке и Розочке» две девочки спасают карлика от огромной птицы, которая хотела унести его в своих когтях, а в сказке «Птенец Найденыш» охотник встречает мальчика, которого большая птица принесла в клюве в гнездо, находящееся на верхушке огромного дерева. О чудесной птице не забывают и в наши дни.
Невероятной величины птица Рух в течение тысячелетий захватывала воображение людей всего мира, от Аравии и Персии до Европы и Америки. Легенда о ней продолжает жить и в наши дни.

Существует ли огниная птица Феникс — значение легенды

Один из наиболее удивительных вариантов Феникса представлен в китайских мифах. В далекие времена в этой стране была сложена легенда о Волшебной пташке Фэн-хуан.
Фэн-хуан
Ее особенность заключалась в том, что в себе она совмещала как мужское, так и женское начало. На сегодняшний день настоящим Фениксом считается местная порода курицы — Онагадори. Это прекрасная пташка с очень красивым пушистым хвостом, который в длину более одного метра.
В первом тысячелетии нашей эры эти птицы были привезены в Японию. Далее самых настоящих Фениксов ожидали метаморфозы. У современных птиц хвосты увеличились до 10-13 метров. Поэтому можно с точностью сказать, что хотя бы одна птица Феникс на самом деле существует в наше время.

Интересные факты

Люди ассоциировали данное магическое существо с чем-то известным и таинственным. Алхимики проводили аналогию с философским камнем. Это неудивительно, ведь философский камень тоже «рождается» из огня, который падает с неба.

Легенда о синих птицах



Легенда о синих птицах
Часть 1. Сказка

Давным-давно, так давно, что почти никто и не помнит об этом, далеко-далеко, за горами и морями, расстилалась прекрасная страна. Зеленели леса и золотились поля, текли прозрачные ручьи и блестели озера, поднимались села и города. Женщины рожали детей, смотрели за домом и работали по мере сил, мужчины работали до седьмого пота. Все было как и в любом другом месте в огромном мире под голубым небом, до тех пор, пока в одном из городов не появилась странная птица. Величиной она была чуть больше голубя, а крылья отливали синевой. На заходе дня ее оперение становилось ярко-синим, а на заре, встречая новый день, птица пела – да так прекрасно, как никто прежде не слышал.
В этом городе жила девушка. Она была умной и красивой, и женихи захаживали просить ее руки с завидным постоянством. Но она всем отказывала – потому, что любила. Только шансов на взаимность у нее, увы, не было. И вот однажды, проснувшись раным-рано, она увидела за окном необычную птицу и подумала: «Пусть о моей любви узнает тот, кому я предана всем сердцем и всей душой. Пусть он полюбит меня, если это возможно». Так получилось, что девушка словно загадала желание.
И птица запела.
Вскоре в городе сыграли свадьбу: долго еще шли пересуды о том, что бедная девушка вышла замуж за сына одного из самых богатых и влиятельных людей города. И что парень, который был ветреным и охочим до женского пола, стал таким чудесным мужем.
А в гнезде, свитом за резным наличником окна дома, где поселились молодые, неведомая птичка свила гнездо. Птенцы вывелись синие-синие.
С тех пор таких птиц становилось все больше и больше. Они уже не меняли цвет оперения и расселились по городу. А жители и не заметили, как стали счастливее. Но вот приезжие отмечали – вроде все как везде, да с одной небольшой разницей: люди здесь улыбаются чаще, и под крышей почти каждого дома гнездятся удивительные синие птицы. Да-да, они встречались там так же часто, как у нас – простые воробьи.
Это было счастливое время. Люди и птицы жили в мире. Даже самые отчаянные сорванцы не обижали пернатых, не разоряли гнезд, даже коты не охотились на пташек. Синие птицы исполняли любые желания, самые невероятные, самые сокровенные, но только если эти желания были добрые. Жизнь становилась все лучше, а место получило название «Добрый Город».
Годы летели. Слава о птицах облетела мир, и чужестранцы прибывали, чтобы посмотреть на синих красавиц, выменять на диковинные товары хотя бы одно перо – даже оно, говорили, приносит удачу и успех в делах.
Синих просили продать, подарить, и добрые люди с радостью делились подросшими птенцами. Ведь счастьем надо делиться – тогда его будет еще больше…
Но птицы не приживались на чужбине.
И тогда один правитель собрал огромную армию и пошел войной на Добрый Город. Жители не готовы были сражаться – они были слишком миролюбивы.
Город пал.
Завоеватели не знали жалости. Почти все местные жители были перебиты. Дома разграбили и сравняли с землей, а на развалинах некогда цветущего города было суждено зародиться новому, где правил злой, жестокий человек, где мальчики рождались, чтобы воевать, и девочки были им под стать. Только счастья там не было – оно ушло вместе с дымом, который поднимался над пожарищем Доброго Города.
Большинство птиц перебили, хотя и отдан был приказ не трогать чудесных пернатых. Некоторые из них, словно разумные существа, бросались грудью на копья завоевателей – и те, роняя оружие, кричали от ужаса, потому, что повинного в гибели синей птицы ждала мучительная смерть. Некоторые птахи налетали на воинов, стараясь оттеснить их в сторону от женщин и детей, и завоеватели, опасаясь за глаза, вынуждены были защищаться, уничтожая пернатых.
…Всех, хотя бы косвенно повинных в гибели синих птиц, казнили на рассвете, после того, как в Добром Городе был объявлен новый властитель.
В это же время волшебные красавицы исчезли.
Сколько не пытались захватчики найти хоть одну их них, все было тщетно. Сколько не обыскивали они гнезда за резными наличниками – ничего. Ни одной птицы. Ни одного живого птенца. Ни одного целого яйца. И тогда правитель велел забыть о самом существовании дивных пернатых, чтоб никто и никогда не вспоминал о том, что когда-то здесь жили синие птицы.
Но жива до сих пор в памяти людской легенда о птицах, которые исполняют любые желания, о птицах-удаче, птицах-счастье, хотя их больше никто и не видел. Правда, старые люди говорят, что изредка в разных местах появляются птички, оперение у которых на закате дня отливает синевой, а на заре они дивно поют – почти как соловьи.
Говорят, что после этого на Земле прекращаются войны, рождаются люди, которым суждено стать великими учеными, композиторами, поэтами…
Но никто этому, конечно, не верит.
Такова сказка.

Часть 2. Быль
…– Ты, дура! Кому говорю – подавай на стол!
На продавленном диване развалился обрюзгший мужчина лет сорока. На нем были старые спортивные штаны, «треники» с отвисшими коленками, от него плохо пахло – потом, дешевыми сигаретами и перегаром.
Его жена, худая усталая женщина, состарившаяся раньше срока, тенью скользила по дому. За столом, у окна, натужно кашлял ребенок лет десяти. Ветхая простынь – жалкое подобие штор – слабо колыхалась от ветра, проникавшего в это убогое жилище через приоткрытую форточку.
– Погоди, сейчас дам лекарство, и будешь обедать, – не глядя в сторону мужа, произнесла женщина.
– Потом будешь за выродком смотреть! – рявкнул мужчина. – Мужа накорми! Или совсем страх потеряла?! Так я тебя напомню, кто есть кто!
Подавив тяжелый вздох, жена побрела на кухню.
– Обед на столе, – послышался тусклый голос женщины. С ложкой и микстурой в руках она пошла к ребенку, а мужчина вразвалку двинулся на кухню, на ходу подтягивая сползающие с живота штаны.
Вскоре послышался звук бьющейся посуды и отборный мат.
– А ложка! Я что, как собака хлебать буду? Из миски прямо?
– Сейчас…
За окном, на карнизе, сидела довольно большая птица – ростом с хорошего голубя. Ее оперение отливало синевой. Птица, словно разумное существо, заглядывала в щелочку между занавеской и стеной, и время от времени стучала клювом в стекло.
Но ее никто не видел.
…Когда пал Добрый Город, не все птицы погибли. Несколько из них выжило и укрылось в лесной глуши, там, куда никогда не добирались люди. Настал день, и двадцать семь птиц покинули свои гнезда. Остались лишь старые и несколько птенцов.
Двадцать семь птиц разлетелись по миру, ведомые только им понятным инстинктом – надеждой найти человека, нуждающегося в помощи, который готов поверить в чудо, в сказку, в мечту. Птицами двигала древняя магия, неукротимое стремление, не подвластное ни времени, ни расстояниям – желание творить добро, и это желание было сильнее всего на свете. Сильнее самой смерти. Десять погибли сразу, даже не долетев до ближайших людских поселений – были слишком слабы, и только семнадцать птиц добрались до городов. Чувствуя то тут, то там, посылы доброты, исходящие от людей, волшебные пернатые ощущали прилив энергии и искали, искали, искали человека, способного бескорыстно желать, любить, верить, способного творить добро несмотря ни на что. Человека, способного вдохнуть жизненные силы в синюю птицу – тогда она исполнит его самое заветное желание. И, вернувшись в гнездо, продлит род пернатых, приносящих счастье.
Дома быстро ветшают, когда их покидают хозяева. Не успеешь оглянуться, как уже краска облупилась, калитка сорвалась с петель, да так и висит, наперекосяк, шифер кусками обвалился с крыши, ставни покосились и жалобно хлопают на ветру, да стекла разбиты в окнах. Страшно – аж жуть! Словно живое существо бьется в агонии. Молча.
В тупике одной из улиц стоял такой заброшенный дом. Его уже давно облюбовали бродяги. Оборванные, страшные, утратившие человеческий облик, они были изгоями – и люди старались не обращать внимания, словно проблемы нет вовсе. И обходили дом стороной.
– А-а-ать, поймал! – хриплый голос бомжа был похож на воронье карканье. В грязных, заскорузлых руках билась птица. Она неистово хлопала крыльями, крутила головой – но вырваться не могла. С неожиданной ловкостью, одним движением руки бомж свернул хрупкую шейку. Его не волновало необычное оперение, и уж, конечно, он не собирался загадывать никаких желаний – человеческое существо, опустившееся на самое дно, жило, подчиняясь только инстинкту, требующему пищи. Для пищи вполне годилась небольшая курица, будь она хоть десять раз синей.
Птица была наспех ощипана. Перья унес бродяга-ветер, и они еще долго то тут, то там, грустно кружа, опускались на раскаленный летним солнцем асфальт.

…Василий Петрович сидел, словно громом пораженный. Он не мог пошевелиться, не мог произнести ни слова. Да разве это возможно? Как же так, столько лет, столько десятков лет… уважение коллег… безупречная характеристика… поощрения, премии, грамоты… и вдруг – уволили. Уволили, сейчас, именно сейчас, когда ему так нужна работа! Он этого никак не ожидал, даже подумать не мог. Рассчитывал работать еще долгие годы, пока хватит сил. Пенсионер, ну и что? Да разве он один работает на пенсии! Много знает, может поделиться опытом, ему всегда говорили, что незаменим, что он – история этого учреждения, почетный работник. Этот кабинет, стол, стул – не просто рабочее место, где бесцельно протирают штаны бездельники. Это – его любимое дело, его жизнь – да и деньги очень нужны, что греха таить! Дети разъехались кто куда, ищи ветра в поле. Валя болеет постоянно, а лекарства сейчас такие дорогие, такие дорогие…. Василий Петрович, словно в тумане, слушал, как коллега воодушевленно увещевал – мол, смотри, начнешь новую жизнь, займешься, чем мечтал. Будет много свободного времени – на себя. На себя… Зачем ему время – на себя?
Петрович не стал слушать дальше. В голове шумело, словно там развернулась стройка и заработали невыносимо громкие, огромные, тяжелые, бьющие прямо в виски отбойные молотки. Он полез в стол за таблетками от давления.
Таблетки не помогали. Василий Петрович, с трудом двигаясь, начал собирать вещи. Много накопилось, сразу не унесешь. Но лучше сейчас начать, не оставлять на потом. Ни минуты лишней тут не останется.
Птицу за окном он не заметил.
А волшебные птицы все летали по миру, стараясь привлечь к себе внимание. Но люди, поглощенные заботами, придавленные к земле грузом проблем, не смотрели в небо. Те, которые оказывались чуть-чуть счастливее, тоже не смотрели в небо – были заняты своим счастьем и смотрели друг на друга. Так было на шумных свадьбах или на развеселых вечеринках, в квартирах и на пляжах, в конторах и школах. Молодые и постарше не загадывали желаний. Люди разучились мечтать! Они жили одним днем, работая, размышляя, веселясь. В аэропортах, на вокзалах, в больницах, в офисах, на деловых совещаниях и просто на улицах люди смотрели исключительно себе под ноги, и мало кто смотрел даже по сторонам. Дети – дети мечтали, но все больше попадалось: «Хочу планшет», «Хочу свой компьютер», «Хочу айфон». Что такое айфон или планшет, птицам было не известно. А простых понятий, как доброта, взаимовыручка, желание помочь друг другу, любовь, радость просто от того, что жив, встречалось так мало, что только-только давало птицам возможность поддерживать свои силы.
Всю зиму одна из синих перебивалась в кормушке с воробьями и синицами. А когда людям надоело наблюдать за пичужками за окном, и, по свойственной им забывчивости, они перестали подбрасывать крошки, птица, едва собравшись с силами, перелетела к мусорке. Некоторое время она жила, питаясь тем, что находила съедобного среди отходов. Однажды у мусорных баков появилась старушка. Она посмотрела на птиц подслеповатыми глазами – все они были ей одинаковы. Достала из кармана кусок булки, раскрошила узловатыми пальцами, подзывая: «Гули-гули-гули». Голуби, отталкивая друг друга, слетелись на зов. Они толпились возле старой женщины, словно курицы, и заглатывали куски булки. Прилетела и синяя птица.
Старушка немного постояла, посмотрела на суетящихся пернатых и пошла. И вдруг она услышала, как шумно и одновременно захлопали крылья – так стая поднимается в воздух. Она обернулась и успела увидеть, как взлетели ввысь голуби, а на том месте, где она только что их кормила, застыл тощий дворовый кот с добычей в зубах. Пойманная им птичка в лучах солнца на мгновенье блеснула синевой.
– Ах ты, паразит! – закричала женщина, потрясая палкой. Но удачливый кот-охотник в два прыжка скрылся за забором.
Где-то наступила весна, город цвел и благоухал. Терпкая зелень наполняла воздух дурманом, но человеку, находящемуся в апартаментах на самом верхнем этаже элитного дома, не было дела до чудес матушки-природы. Из окна открывался шикарный вид, но хозяева редко любовались им. Пожалуй, всего пару раз – когда смотрели квартиру и когда въехали в нее.
На огромном столе были свалены в кучу бумаги. Полный пожилой мужчина сидел, держась руками за голову. Периодически он запускал пальцы в волосы, собирал их в кулаки и дергал, что есть силы, вырывая темные с сильной проседью клочки. Лицо его наливалось краснотой прямо на глазах. Ему не было дела ни до весны, ни до цветущих каштанов за окном, – он попросту не видел их с такой высоты, а по городу давно передвигался исключительно на машине.
– Марго, меня сейчас хватит удар, – простонал он. – Денег нет.
– Замолчи! – отрубила сильно молодящаяся женщина лет пятидесяти. На ней был дорогой костюм, а украшения стоили целое состояние. – Надоело! Хватит бездействовать! Не все потеряно!
Она нервно ходила по комнате, курила и то и дело звонила по телефону.
Так называемые «друзья» внезапно оказались кто в отъезде, а кто попросту был недоступен. Те, которые отвечали, в большинстве своем говорили, что вложили все свободные деньги в дело.
– Нет, ну не может быть, ну как же нет, одолжи сколько есть, мы отдадим с процентами…
Денег никто не давал. Ни мужчина, ни женщина не вспомнили о том, как сами отказывали в подобных случаях, как высокомерно относились к тем, кто не имел такого, как они, высокого положения, как действовали напролом, как шли по головам – лишь бы добиться успеха в бизнесе.
Добились. Дети уехали жить за границу, сами они ездят по лучшим мировым курортам… и вдруг раз – все кончилось. Молодые и ушлые конкуренты ловко их обошли, раздобыли компромат, который, казалось, был уничтожен, и еще недавно процветающий бизнес дал трещину, которую было уже не заделать. Она очень быстро превратилась в пролом, откуда, словно нечисть, лезли и лезли грехи, дурные дела и неприглядные поступки. Все рухнуло в одночасье, все…
И ни сын, ни дочь не хотят больше знаться с родителями.
Марго налила два бокала и протянула один мужчине. Он зло оттолкнул ее руку, дорогой виски выплеснулся, заляпав костюм женщины.
– Ты идиот! – выругалась Марго.
Им не было дело до кружащей вокруг дома синей птицы. Обессилев, птица камнем упала вниз.
Силы у птиц иссякали. Они гибли одна за другой, кто от несчастного случая, кто от того, что не выдерживало маленькое сердце, которое просто не могло биться без подпитки добротой. А ее было катастрофически мало. Но все равно они продолжали поиски: не могли вернуться, не выполнив своего предназначения.
Синих птиц оставалось только две.
– К-а-атя! Брось! Брось эту гадость!!!
Девочка лет шести замерла, остолбенев. Молодая женщина бежала к дочери, на ходу доставая из сумки упаковку салфеток. Дочка стояла у фонтана, в руках она держала птицу величиной с голубя.
– Мама, мама, п-посмотри, у п-птицы подбито крыло, м-можно мы возьмем ее д-домой?
– Нет! Может, она больная, может, у нее птичий грипп, брось немедленно! Иди скорее сюда, я руки тебе вытру!
– М-мама, она синяя! М-может, она желания и-и-исполняет!
– Какая она синяя, глупости! Брось!
«Хочу, чтобы мама больше не плакала, – мысленно прошептала девочка, – и чтоб папа вернулся. Пожалуйста». Она на секунду прижала к груди пичужку, а потом подбросила вверх:
– Л-лети, п-птичка!
И птаха, ощутив внезапный прилив сил, взмыла в небо и, несмотря на раненое крыло, полетела.
– Ну что ты всякую дрянь в руки берешь, а? – чуть не плакала мать, вытирая девочке руки влажной салфеткой. – Ну что мне с тобой делать? Ну что мне делать, а?
Девочка, насупившись, молчала.
– Что ты опять молчишь? – не выдержав, мать сорвалась на крик. – Что молчишь?!
Женщина знала, что не должна кричать, никогда больше не должна кричать в присутствии Кати – хватило одного раза. Знала, что сама виновата в болезни дочери, виновата и в том, что произошло – ведь если изменяет любимый, мы всегда виним в этом сначала его, а потом – себя. И, если бы она сдержалась тогда, сохранила лицо, может, все бы обошлось… и Катя бы не заикалась. Но тот случай и та истерика что-то сломали в ней – теперь она постоянно срывалась на крик, а потом раскаивалась. Нервы не в порядке, что делать! И вот сейчас опять, не сдержалась. А остановиться не могла.
– Ну скажи хоть что-нибудь, не молчи!!!
– М-ма, н-не н-на-д-до… – заикаясь, с трудом выговорила девочка, и с перепугу горько расплакалась.
– Скажи: «Мама, мама, мама»! – настаивала женщина, и с отчаянием добавила, словно про себя: – Опять так же сильно заикаться стала, что ж за горе, что за наказание…
Детский плач быстро перешел в рев, девочка захлебывалась слезами, икала, и не могла толком произнести ни одного слова.
– Что ж за горе, – плача, повторяла мать. – Ни слова сказать не можешь… завтра придется опять к доктору ехать. Горе мое… счастье мое…
– М-ма, н-н-не п-плачь…
Прогулка была безнадежно испорчена. Кое-как успокоив дочь, еле-еле успокоившись сама, мать повела ее из парка. Они шли, обнявшись, и вдвоем всхлипывали.
Ранним утром раздался звонок в дверь.
– Ты?.. – открывая, выдохнула женщина.
– Да. Надо поговорить.
– Па-а-па, – завизжала девочка и повисла на шее у отца. – Папа, па, папочка!
Катя снова плакала – на этот раз, от радости, и, против обыкновения, совсем не заикалась.
– Проходи, – произнесла женщина, уже зная заранее, что если муж захочет вернуться – простит и примет обратно, потому что любит, и дочка так счастлива, и – о, чудо! – так ровно говорит. И потом, каждый может ошибаться – но на то мы и люди, чтобы уметь прощать.
– Вы куда-то собрались? Я помешал?
– Да, хотела свозить Катю к доктору показать, она стала заикаться… – женщина запнулась и все таки договорила: – После… сразу после того, как ты ушел.
– М-мамочка, не н-надо, – умоляюще зашептала дочь. – Давай не п-поедем никуда, пожалуйста, п-пожалуйста.
Мужчина внимательно посмотрел на жену, потом на дочь:
– Ты хочешь к доктору?
– Нет, – четко сказала Катя, с обожанием глядя на отца.
– Значит, не поедешь. Всегда успеется, можно и завтра. Только не сегодня. Да?
– Да-а-а! – завопила девочка и снова вцепилась в отца.
«Спасибо, птичка!» – пронеслось в голове у ребенка.
Женщина уже не пыталась скрыть улыбку. Все хорошо. «Все хорошо, что хорошо кончается», – подумала она.
Невысоко над домом в ослепительном небе парила ярко-синяя птица. Она запела, и люди, которые спешили по своим делам, вдруг забывали обо всем и останавливались. Они вглядывались ввысь, прикрывая глаза от солнца и спрашивали друг друга:
– Это что за птица? Как она называется, не знаете?
И улыбались прохожим – просто так, без причины. А песня все лилась и лилась, и ее уже не мог заглушить городской шум. Находя отклик в людских сердцах, пение становилось все громче, все красивее, и звучало уже на два голоса.
– Смотрите-ка, их две! – воскликнул кто-то.
И правда, в небе удивительных птиц было уже две. Еще одна синяя, последняя из уцелевших, прилетела на зов. Чувствуя разливающуюся в мире доброту, впитывая ее, поглощая и возвращая обратно в мир, птицы снова обрели свои силы и кружились в голубом безоблачном небе в брачном танце.
…Две синие птахи вернулись в гнезда, полные сил, жизни и любви. Скоро у них вывелись ярко-синие птенцы. Там, в недоступных лесах, в глухом месте, вдалеке от цивилизации, продолжился род волшебных птиц, готовых в любой момент по велению своего сердца вылететь из гнезда на помощь людям – исполнять желания, творить добро и нести в мир счастье.
Говорят, приблизительно в это же время объявили, что, вопреки ожиданиям, в одной горячей точке нашей планеты закончилась война. Стороны заключили перемирие, и, похоже, впервые за долгие годы были готовы выслушать и, главное, услышать друг друга. Но это, конечно, не имеет никакого отношения к синим птицам. Их не существует.
Не так ли?

«Пташка. Легенда о Чарли Паркере» «Я помню Пташку» — Making Love


ru_hippy
[lizka_dro][Tags|история]
[Настроение
|happy]
«Чарли Паркера я встретил впервые в 1953 году одной дождливой ночью. Я только что вышел на улицу от своих приятелей, у которых была вечеринка. Они жили на Ист-Сайде. Было около половины первого, когда я увидел большого грузного мужчину, который одиноко и отрешенно брел по тротуару. С удивлением и волнением я узнал его. Однако, какого дьявола он шляется в этом бедном еврейском квартале, один, под дождем? «Вы Чарли Паркер? — спросил я. — Меня зовут Боб Рейзнер. Что это вы один здесь гуляете?» Он улыбнулся мне большой, теплой, коричневой улыбкой: «Жена рожает, а я брожу тут — надо успокоиться, прежде чем вернуться домой»
Продолжая путь с ним рядом, я спросил, где он живет. «Да рядом, на Авеню Б», — ответил Чарли. Видимо, он почувствовал мое удивление — человек такой громадной известности и живет в подобной трущобе. «Мне нравятся здешние люди, — пояснил он, — они не лезут к тебе со всякой дурью».
Мы походили ещё немного, а потом я повел Чарли на вечеринку, с которой ушел час назад, и все были невероятно удивлены моей добычей, восторг был полный, а я сам настолько обалдел от встречи с моим идолом, что подумал: «Пожалуй, лучше оставлю его здесь, а сам пойду домой, чтобы не испортить впечатления». Так что я встал и пошел к двери. Хозяин квартиры, мой приятель Лекс, провожая меня, сказал, что просто потрясен. «Да мы давно знакомы, — небрежно заметил я. — Иду, понимаешь, по улице, вдруг вижу — он». «А сейчас ты куда направляешься?» Я ответил, что опять выйду ненадолго и вернусь с Луи Армстронгом.»
«Я тогда начал новую карьеру — в те годы я жил в Гринвич Виллидже(Greenvich Village (разг. «Village» — «Деревня») — расположенная на Манхеттене, в верхнем Вест-Сайде часть Нью-Йорка, с начала ХХв — центр нью-йоркской «богемы») и читал курс лекций в Новой школе социальных исследований. Но попутно, для души, я работал в Институте изучения джаза; многие мои знакомые по «Деревне» разделяли мой интерес к джазу, в особенности к стилям модерн, кул, прогрессив, да и к другим всевозможным стилям нового джаза, на который навешивались ярлыки в то время. В общем, это были люди, которых теперь назвали бы «хиппи».»

ЛЕГЕНДА ПРО ПТАХУ | Українські твори

Творче завдання: поміркувати, чому на території України віддавна спалахували повстання і визвольні рухи. У Білої Птахи боліли крила.
У Білої Птахи кривавилось серце, кривавилось, бо дванад­цять днів і стільки ж ночей летіла вона над Зеленою Верхови­ною, і не було оселі людської, хащі потаємної, пралісу густого, гори крем’яної, полонинки зеленої, куди б вона не зазирнула, але ніде Біла Птаха надовго не сідала: ні на оборіг почорнілий, ні на причілок хатній, ні на стежку добру маржинну, ні на де­рево садове, лише хвилю-другу перепочивала на дикому ка­мені й знову розправляла крила, і знову металася, курличучи над горами, ніби у величезній клітці.
У Білої Птахи боліло кожне перце.
У Білої Птахи скиглило серце, скиглило, бо за дванадцять діб безперестанного руху нікому не навіщувала щастя і доб­ра. Бачила Біла Птаха, що люд за нею стужився: піднімали люди на подвір’ях руки і просили: «Прилинь». Бачила Пта­ха, що люди добувають зі скринь різьблених яр-пшеничку свя­тую і сіють тією пшеницею попід своїми вікнами, попід своїми порогами і волають: «Сядь на нашім подвір’ячку, вістуне доб­рий, посланцю жаданий. Поклюй яр-пшеницю собі на здоров’я, а нам тугу розвій, дай добрий знак про нашого мужа, про на­шого тата, про нашого брата, про нашого сина».
Ой, як боліло у Білої Птахи серце. Боліло, бо не знала вона ні дрібки про мужів, батьків, братів, синів, що з Довбушем по­ходами ходили, бо раптом зник, запропастився десь без чутки й голосу Олекса Довбуш з ватагою, тому й літала Птаха як ніч, так день, Довбуша шукаючи.
А яр-пшеницю, на Великдень свячену, визбирувала попід порогами Чорна Птаха. Ніхто її цього разу не відстрашував ні цівками, ні бартками, ні словами таїнними, і товщала Чорна Птаха, горділа, не минала ні причілка, ні оборога, ні вориння, ні стежки маржинної, ні дерева садового, а де вона з’являлася, то за нею налітали гайдуки панські, поплічники орендарські, ровти смоляцькі й жовнірські, і вороги палили причілки й обо­роги, вориння розкидали, на садових деревах вішали гуцуль­ських синів, на порогах синцювали ремінням гуцульських жінок, на стежках маржинних, заворожених безчестили гу­цульських дівчат.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *