Википедия легенда о данко

Данко — история персонажа, образ и интересные факты — 24СМИ

Юноша с добрым и храбрым сердцем по имени Данко ценой собственной жизни подарил людям мир, наполненный светом, теплом и радостью. Максим Горький создал романтичный образ, заставляющий задуматься, в чем смысл бытия и ценность поступков человека.

История создания

Ранняя творческая биография Максима Горького наполнена произведениями с романтическими мотивами. Повесть «Старуха Изергиль» встала в ряд с рассказами «Челкаш» и «Максим Чудра», в которых авторское восхищение силой человеческой личности достигло апогея. На создание очередного произведения писателя вдохновили путешествия по Южной Бессарабии, где он оказался весной 1891 года. «Старуха Изергиль» даже начинается со слов
«Я видел эти рассказы под Аккерманом, в Бессарабии, на морском берегу».Скорее всего, рождение литературного труда пришлось на осень 1894 года. Уже через несколько месяцев он был представлен на суд читающей публики в «Самарской газете», растянувшись на три номера.
Писатель Максим ГорькийКомпозиция рассказа сложная и интересная. Автор смешал две легенды (о Ларре и о Данко), которые объединены главным персонажем – старухой Изергиль. Максим Горький выбрал для произведения «сказовую» манеру написания. Впрочем, этот прием, позволяющий вызвать у читателя чувство реалистичности происходящего, он уже успел опробовать раньше.
Древняя старуха выступила в роли героини-рассказчицы, повествующей о легендах, а заодно и о своих любимых мужчинах, с которыми довелось повстречаться на жизненном пути. Две полярные концепции бытия, скрытые в легендах, обрамляют идеологический центр рассказа. Автор попытался определить ценность человеческой жизни, ответить на вопросы о границах свободы личности.
Данко освещает путь своим сердцемПерсонаж Данко появился благодаря увлечению писателя трудами Фридриха Ницше. В начале творческого пути Алексей Максимович проявлял интерес к героям-индивидуалистам, наделенным мятущимся духом.
Читатели приняли произведение с восторгом. К такому признанию писатель был готов, ведь он и сам с любовью отнесся к «Старухе Изергиль»: в письме, адресованном Антону Чехову, автор говорит о красоте и стройности рассказа, признает его лучшим из своих работ.

Сюжет

Первая легенда, рассказанная старухой, повествует о сказочном юноше по имени Ларра. Герой, рожденный от земной женщины и орла, отличается холодным взглядом и непокорным нравом. Ларра убил отвергнувшую его девушку и за свою гордыню стал изгнанником из родного племени. Эгоизм обрек юношу на вечное одиночество. Однако в сказке прослеживается мудрая мысль писателя о том, что гордость – прекрасная часть характера. Это качество, если развито в меру, делает человека личностью и помогает не оглядываться на мнение людей.
Ларра и ДанкоПерсонаж второй истории – Данко, в глазах которого «светилось много силы и живого огня». В аллегорической повести люди, заточенные в темном лесу, следуют за юношей, пообещавшим им теплое место с ярким солнцем и чистым воздухом. Заплутавшее по пути племя стало обвинять Данко в своих бедах и усталости. Но молодой человек не сдался – вынул из разорванной груди горящее сердце и, освещая им дорогу, вывел путников к цели. Подвиг умершего во имя людей Данко так никто и не оценил.

Образ и прототип

Составляя характеристику Данко, Максим Горький противопоставил героя эгоистичному персонажу первой сказки. Автор наделил его богатым внутренним миром, отвагой и стойкостью, сделал идеалом чести, мужества и совершенства. Способность к самопожертвованию помогла победить тьму. Прекрасные качества дополнены красивой внешностью. Гордый смельчак, как о персонаже отзывался сам автор, задавал главный вопрос:
«Что я сделаю для людей?». А умерев, заставил читателя размышлять о нужности добрых дел, о том, достойно ли человечество жертв «идеальных индивидуалистов».
Моисей и Иисус ХристосИсследователи уверены, что Алексей Максимович при создании персонажа опирался на библейские мотивы, взяв черты Моисея и даже Иисуса Христа. Кто-то высказывает предположение о символичности имени героя: Данко имеет один корень со словами «дать», «дающий». На самом деле имя позаимствовано из цыганского языка и означает всего лишь «младший сын», «цыганенок».
Прометей дарит людям огоньЧто касается прототипов персонажа, то невооруженным взглядом прослеживается связь с греческой мифологией, где Прометей подарил людям огонь. С другой стороны, в рассказе явно видны отсылки к философу Эмпедоклу, который настаивал на разумности огня. А Максим Горький, между прочим, слыл «огнепоклонником».
Философ ЭмпедоклНо все эти утверждения считаются предположениями. «Подтвержденным» прообразом является только Август Стриндберг, шведский поэт, захвативший внимание интеллигенции в конце 19 века. Алексей Максимович сам признавался, что Данко очень похож на знаменитого шведа. Персонажа и литератора объединила важная миссия – они «осветили людям, заплутавшимся во тьме противоречий жизни, путь к свету и свободе».
Поэт Август СтриндбергГорький также слыл фанатом поэта Пенчо Славейкова. Болгарин тоже внедрял в массы читателей мысль о том, что будущее – за личностями с сильной волей. В списке поэм литератора значится произведение «Сердце сердец», где погибшего романтика Шелли сжигают в огне. Между этим образом и Данко с горящим сердцем легко провести параллель.

Интересные факты

В 1967 году по мотивам произведения Горького на студии «Киевнаучфильм» был создан мультфильм «Легенда о пламенном сердце». Режиссер Ирина Гурвич взяла за основу легенду о Данко. Спустя два года работу признали лучшим фильмом для юношества на зональном смотре, который проходил в столице Армении.
«Старуха Изергиль» – второе произведение, написанное Алексеем Пешковым под псевдонимом Максим Горький. Первым в списке значится «Челкаш».
Памятник Данко в Кривом Роге, Украина
Мифическому герою Данко посвящен памятник, установленный в Кривом Роге в 1965 году в честь 100-летия со дня рождения Максима Горького. Сначала скульптура украшала площадь Горького, затем, в связи с реконструкцией площади, ее перенесли на проспект Гагарина. Памятник создал заслуженный художник Украинской ССР, скульптор Александр Васякин.
В конце 1990-ых годов на небосклоне российской эстрады зажглась новая звездочка по имени Данко. Под псевдонимом скрывается певец Александр Фадеев, в репертуаре которого такие песни, как «Малыш», «Осень», «Ты моя девочка» и другие.

Цитаты

«Все на свете имеет конец!»«Не своротить камня с пути думою. Кто ничего не делает, с тем ничего не станется». «Сердце пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал, освещенный этим факелом».«Чтобы жить – надо уметь что-нибудь делать». «Смотрели бы в старину зорко – там все отгадки найдутся… А вот вы не смотрите и не умеете жить оттого…»«Он любил подвиги. А когда человек любит подвиги, он всегда умеет их сделать и найдет, где это можно. В жизни, знаешь ли ты, всегда есть место подвигам. И те, которые не находят их для себя, – те просто лентяи или трусы, или не понимают жизни, потому что, кабы люди понимали жизнь, каждый захотел бы оставить после себя свою тень в ней. И тогда жизнь не пожирала бы людей бесследно». «Он лучший из всех, потому что в очах его светилось много силы и живого огня. Потому-то они и пошли за ним, что «верили в него».«Ничто не изнуряет тело и душу людей так, как изнуряют тоскливые думы. И ослабли люди от дум».

Фото

Данко: легенда о пламенном сердце

Но однажды гроза грянула над лесом, зашептали деревья глухо, грозно. И стало тогда в лесу так темно, точно в нем собрались сразу все ночи, сколько их было на свете с той поры, как он родился. Шли маленькие люди между больших деревьев и в грозном шуме молний, шли они, и, качаясь, великаны-деревья скрипели и гудели сердитые песни, а молнии, летая над вершинами леса, освещали его на минутку синим, холодным огнем и исчезали так же быстро, как являлись, пугая людей. И деревья, освещенные холодным огнем молний, казались живыми, простирающими вокруг людей, уходивших из плена тьмы, корявые, длинные руки, сплетая их в густую сеть, пытаясь остановить людей. А из тьмы ветвей смотрело на идущих что-то страшное, темное и холодное. Это был трудный путь, и люди, утомленные им, пали духом. Но им стыдно было сознаться в бессилии, и вот они в злобе и гневе обрушились на Данко, человека, который шел впереди их. И стали они упрекать его в неумении управлять ими, — вот как!
Остановились они и под торжествующий шум леса, среди дрожащей тьмы, усталые и злые, стали судить Данко.
— Ты, — сказали они, — ничтожный и вредный человек для нас! Ты повел нас и утомил, и за это ты погибнешь!
— Вы сказали: „Веди!“ — и я повел! — крикнул Данко, становясь против них грудью.— Во мне есть мужество вести, вот потому я повел вас! А вы? Что сделали вы в помощь себе? Вы только шли и не умели сохранить силы на путь более долгий! Вы только шли, шли, как стадо овец!
Но эти слова разъярили их еще более.
— Ты умрешь! Ты умрешь! — ревели они.
А лес все гудел и гудел, вторя их крикам, и молнии разрывали тьму в клочья. Данко смотрел на тех, ради которых он понес труд, и видел, что они — как звери. Много людей стояло вокруг него, но не было на лицах их благородства, и нельзя было ему ждать пощады от них. Тогда и в его сердце вскипело негодование, но от жалости к людям оно погасло. Он любил людей и думал, что, может быть, без него они погибнут. И вот его сердце вспыхнуло огнем желания спасти их, вывести на легкий путь, и тогда в его очах засверкали лучи того могучего огня… А они, увидав это, подумали, что он рассвирепел, отчего так ярко и разгорелись очи, и они насторожились, как волки, ожидая, что он будет бороться с ними, и стали плотнее окружать его, чтобы легче им было схватить и убить Данко. А он уже понял их думу, оттого еще ярче загорелось в нем сердце, ибо эта их дума родила в нем тоску.
А лес все пел свою мрачную песню, и гром гремел, и лил дождь…
— Что сделаю я для людей?! — сильнее грома крикнул Данко.
И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из нее свое сердце и высоко поднял его над головой.
Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал, освещенный этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась от света его и там, глубоко в лесу, дрожащая, пала в гнилой зев болота. Люди же, изумленные, стали как камни.
— Идем! — крикнул Данко и бросился вперед на свое место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям.
Они бросились за ним, очарованные. Тогда лес снова зашумел, удивленно качая вершинами, но его шум был заглушен топотом бегущих людей. Все бежали быстро и смело, увлекаемые чудесным зрелищем горящего сердца. И теперь гибли, но гибли без жалоб и слез. А Данко все был впереди, и сердце его все пылало, пылало!
И вот вдруг лес расступился перед ним, расступился и остался сзади, плотный и немой, а Данко и все те люди сразу окунулись в море солнечного света и чистого воздуха, промытого дождем. Гроза была — там, сзади них, над лесом, а тут сияло солнце, вздыхала степь, блестела трава в брильянтах дождя и золотом сверкала река… Был вечер, и от лучей заката река казалась красной, как та кровь, что била горячей струей из разорванной груди Данко.
Кинул взор вперед себя на ширь степи гордый смельчак Данко, — кинул он радостный взор на свободную землю и засмеялся гордо. А потом упал и — умер.
Люди же, радостные и полные надежд, не заметили смерти его и не видали, что еще пылает рядом с трупом Данко его смелое сердце. Только один осторожный человек заметил это и, боясь чего-то, наступил на гордое сердце ногой… И вот оно, рассыпавшись в искры, угасло…

Краткое содержание «Легенды о Данко» Горького

Люди могли бы вернуться в степь и биться насмерть, но они не могли погибнуть, потому что у них были заветы, которые не должны были исчезнуть. Долгие ночи люди сидели «в ядовитом смраде болота» и думали.
Ничто — ни работа, ни женщины не изнуряют тела и души людей так, как изнуряют тоскливые думы.Плачь женщин над умершими и над судьбой живых породил страх в сердцах людей. Всё громче звучали трусливые слова о том, что надо вернуться в степь и стать рабами сильнейших.
И тут встал молодой красавец Данко и сказал, что надо пройти этот лес насквозь, ведь «всё на свете имеет конец». В его глазах светилось так много «силы и живого огня», что люди поверили и пошли за ним.
Труден был их путь, люди гибли в жадных пастях болот, а лес переплетал свои ветви так плотно, что каждый шаг давался с трудом. Вскоре измученные люди начали роптать на Данко, но тот шёл впереди «и был бодр и ясен».
Однажды началась гроза, и на лес опустился непроглядный мрак. Людям казалось, что из тьмы ветвей на них смотрит «что-то страшное, тёмное и холодное». Племя пало духом, но сознаваться в собственном бессилии людям было стыдно, и они выместили зло на Данко — «стали упрекать его в неумении управлять ими».
Под торжествующий шум леса усталые и злые люди стали судить Данко, называя его ничтожным и вредным. Данко же отвечал, что повёл их, потому что чувствовал в себе мужество вести. Это люди не сумели сохранить силы на долгий путь и просто шли как стадо овец.
Тогда люди захотели убить Данко, и лица их стали похожи на морды животных, не было в них ни доброты, ни благородства. От жалости к соплеменникам сердце Данко вспыхнуло огнём желания помочь им, и лучи этого могучего огня засверкали в его глазах.

СТАРУХА ИЗЕРГИЛЬ. Легенда о горящем сердце Данко. М.Горький — Артюшенко Олег Григорьевич

На берегу запели, – странно запели. Сначала раздался контральто, – он пропел две-три ноты, и раздался другой голос, начавший песню сначала, а первый все лился впереди его… – третий, четвертый, пятый вступили в песню в том же порядке. И вдруг ту же песню, опять-таки сначала, запел хор мужских голосов.
Каждый голос женщин звучал совершенно отдельно, все они казались разноцветными ручьями и, точно скатываясь откуда-то сверху по уступам, прыгая и звеня, вливаясь в густую волну мужских голосов, плавно лившуюся кверху, тонули в ней, вырывались из нее, заглушали ее и снова один за другим взвивались, чистые и сильные, высоко вверх.
Шума волн не слышно было за голосами…

-II-

– Слышал ли ты, чтоб где-нибудь еще так пели? – спросила Изергиль, поднимая голову и улыбаясь беззубым ртом.
– Не слыхал. Никогда не слыхал…
– И не услышишь. Мы любим петь. Только красавцы могут хорошо петь, – красавцы, которые любят жить. Мы любим жить. Смотри-ка, разве не устали за день те, которые поют там? С восхода по закат работали, взошла луна, и уже – поют! Те, которые не умеют жить, легли бы спать. Те, которым жизнь мила, вот – поют.
– Но здоровье… – начал было я.
– Здоровья всегда хватит на жизнь. Здоровье! Разве ты, имея деньги, не тратил бы их? Здоровье – то же золото. Знаешь ты, что я делала, когда была молодой? Я ткала ковры с восхода по закат, не вставая почти. Я, как солнечный луч, живая была и вот должна была сидеть неподвижно, точно камень. И сидела до того, что, бывало, все кости у меня трещат. А как придет ночь, я бежала к тому, кого любила, целоваться с ним. И так я бегала три месяца, пока была любовь; все ночи этого времени бывала у него. И вот до какой поры дожила – хватило крови! А сколько любила! Сколько поцелуев взяла и дала!..
Я посмотрел ей в лицо. Ее черные глаза были все-таки тусклы, их не оживило воспоминание. Луна освещала ее сухие, потрескавшиеся губы, заостренный подбородок с седыми волосами на нем и сморщенный нос, загнутый, словно клюв совы. На месте щек были черные ямы, и в одной из них лежала прядь пепельно-седых волос, выбившихся из-под красной тряпки, которою была обмотана ее голова. Кожа на лице, шее и руках вся изрезана морщинами, и при каждом движении старой Изергиль можно было ждать, что сухая эта кожа разорвется вся, развалится кусками и предо мной встанет голый скелет с тусклыми черными глазами.
Она снова начала рассказывать своим хрустящим голосом:
– Я жила с матерью под Фальчи, на самом берегу Бырлада; и мне было пятнадцать лет, когда он явился к нашему хутору. Был он такой высокий, гибкий, черноусый, веселый. Сидит в лодке и так звонко кричит он нам в окна:
«Эй, нет ли у вас вина… и поесть мне?»
Я посмотрела в окно сквозь ветви ясеней и вижу: река вся голубая от луны, а он, в белой рубахе и в широком кушаке с распущенными на боку концами, стоит одной ногой в лодке, а другой на берегу. И покачивается, и что-то поет. Увидал меня, говорит:
«Вот какая красавица живет тут!.. А я и не знал про это!»
Точно он уж знал всех красавиц до меня! Я дала ему вина и вареной свинины… А через четыре дня дала уже и всю себя… Мы всё катались с ним в лодке по ночам. Он приедет и посвистит тихо, как суслик, а я выпрыгну, как рыба, в окно на реку. И едем… Он был рыбаком с Прута, и потом, когда мать узнала про все и побила меня, уговаривал все меня уйти с ним в Добруджу и дальше, в дунайские гирла. Но мне уж не нравился он тогда – только поет да целуется, ничего больше! Скучно это было уже. В то время гуцулы шайкой ходили по тем местам, и у них были любезные тут… Так вот тем – весело было. Иная ждет, ждет своего карпатского молодца, думает, что он уже в тюрьме или убит где-нибудь в драке, – и вдруг он один, а то с двумя-тремя товарищами, как с неба, упадет к ней. Подарки подносил богатые – легко же ведь доставалось все им! И пирует у нее, и хвалится ею перед своими товарищами. А ей любо это. Я и попросила одну подругу, у которой был гуцул, показать мне их… Как ее звали? Забыла как… Все стала забывать теперь. Много времени прошло с той поры, все забудешь! Она меня познакомила с молодцом. Был хорош… Рыжий был, весь рыжий – и усы, и кудри! Огненная голова. И был он такой печальный, иногда ласковый, а иногда, как зверь, ревел и дрался. Раз ударил меня в лицо… А я, как кошка, вскочила ему на грудь да и впилась зубами в щеку… С той поры у него на щеке стала ямка, и он любил, когда я целовала ее…
– А рыбак куда девался? – спросил я.
– Рыбак? А он… тут… Он пристал к ним, к гуцулам. Сначала все уговаривал меня и грозил бросить в воду, а потом – ничего, пристал к ним и другую завел… Их обоих и повесили вместе – и рыбака и этого гуцула. Я ходила смотреть, как их вешали. В Добрудже это было. Рыбак шел на казнь бледный и плакал, а гуцул трубку курил. Идет себе и курит, руки в карманах, один ус на плече лежит, а другой на грудь свесился. Увидал меня, вынул трубку и кричит:
«Прощай!..»
Я целый год жалела его. Эх!.. Это уж тогда с ними было, как они хотели уйти в Карпаты к себе. На прощанье пошли к одному румыну в гости, там их и поймали. Двоих только, а нескольких убили, а остальные ушли… Все-таки румыну заплатили после… Хутор сожгли и мельницу, и хлеб весь. Нищим стал.
– Это ты сделала? – наудачу спросил я.
– Много было друзей у гуцулов, не одна я… Кто был их лучшим другом, тот и справил им поминки…
Песня на берегу моря уже умолкла, и старухе вторил теперь только шум морских волн, – задумчивый, мятежный шум был славной второй рассказу о мятежной жизни. Все мягче становилась ночь, и все больше разрождалось в ней голубого сияния луны, а неопределенные звуки хлопотливой жизни ее невидимых обитателей становились тише, заглушаемые возраставшим шорохом волн… ибо усиливался ветер.
– А то еще турка любила я. В гареме у него была, в Скутари. Целую неделю жила, – ничего… Но скучно стало… – всё женщины, женщины… Восемь было их у него… Целый день едят, спят и болтают глупые речи… Или ругаются, квохчут, как курицы… Он был уж немолодой, этот турок. Седой почти и такой важный, богатый. Говорил – как владыка… Глаза были черные… Прямые глаза… Смотрят прямо в душу. Очень он любил молиться. Я его в Букурешти увидала… Ходит по рынку, как царь, и смотрит так важно, важно. Я ему улыбнулась. В тот же вечер меня схватили на улице и привезли к нему. Он сандал и пальму продавал, а в Букурешти приехал купить что-то. «Едешь ко мне?» – говорит.
«О да, поеду!»
– «Хорошо!»
И я поехала. Богатый он был, этот турок. И сын у него уже был – черненький мальчик, гибкий такой… Ему лет шестнадцать было. С ним я и убежала от турка… Убежала в Болгарию, в Лом-Паланку… Там меня одна болгарка ножом ударила в грудь за жениха или за мужа своего – уже не помню.
Хворала я долго в монастыре одном. Женский монастырь. Ухаживала за мной одна девушка, полька… и к ней из монастыря другого, – около Арцер-Паланки, помню, – ходил брат, тоже монашек… Такой… как червяк, все извивался предо мной… И когда я выздоровела, то ушла с ним… в Польшу его.
– Погоди!.. А где маленький турок?
– Мальчик? Он умер, мальчик. От тоски по дому или от любви… но стал сохнуть он, так, как неокрепшее деревцо, которому слишком много перепало солнца… так и сох все… Помню, лежит, весь уже прозрачный и голубоватый, как льдинка, а все еще в нем горит любовь… И все просит наклониться и поцеловать его… Я любила его и, помню, много целовала… Потом уж он совсем стал плох – не двигался почти. Лежит и так жалобно, как нищий милостыни, просит меня лечь с ним рядом и греть его. Я ложилась. Ляжешь с ним… он сразу загорится весь. Однажды я проснулась, а он уж холодный… мертвый… Я плакала над ним. Кто скажет? Может, ведь это я и убила его. Вдвое старше его я была тогда уж. И была такая сильная, сочная… а он – что же?.. Мальчик!..
Она вздохнула и – первый раз я видел это у нее – перекрестилась трижды, шепча что-то сухими губами.
– Ну, отправилась ты в Польшу… – подсказал я ей.
– Да… с тем, маленьким полячком. Он был смешной и подлый. Когда ему нужна была женщина, он ластился ко мне котом и с его языка горячий мед тек, а когда он меня не хотел, то щелкал меня словами, как кнутом. Раз как-то шли мы по берегу реки, и вот он сказал мне гордое, обидное слово. О! О!.. Я рассердилась! Я закипела, как смола! Я взяла его на руки и, как ребенка, – он был маленький, – подняла вверх, сдавив ему бока так, что он посинел весь. И вот я размахнулась и бросила его с берега в реку. Он кричал. Смешно так кричал. Я смотрела на него сверху, а он барахтался там, в воде. Я ушла тогда. И больше не встречалась с ним. Я была счастлива на это: никогда не встречалась после с теми, которых когда-то любила. Это нехорошие встречи, все равно как бы с покойниками.
Старуха замолчала, вздыхая. Я представлял себе воскрешаемых ею людей. Вот огненно-рыжий, усатый гуцул идет умирать, спокойно покуривая трубку. У него, наверное, были холодные, голубые глаза, которые на все смотрели сосредоточенно и твердо. Вот рядом с ним черноусый рыбак с Прута; плачет, не желая умирать, и на его лице, бледном от предсмертной тоски, потускнели веселые глаза, и усы, смоченные слезами, печально обвисли по углам искривленного рта. Вот он, старый, важный турок, наверное, фаталист и деспот, и рядом с ним его сын, бледный и хрупкий цветок Востока, отравленный поцелуями. А вот тщеславный поляк, галантный и жестокий, красноречивый и холодный… И все они – только бледные тени, а та, которую они целовали, сидит рядом со мной живая, но иссушенная временем, без тела, без крови, с сердцем без желаний, с глазами без огня, – тоже почти тень.
Она продолжала.
– В Польше стало трудно мне. Там живут холодные и лживые люди. Я не знала их змеиного языка. Все шипят… Что шипят? Это бог дал им такой змеиный язык за то, что они лживы. Шла я тогда, не зная куда, и видела, как они собирались бунтовать с вами, русскими. Дошла до города Бохнии. Жид один купил меня; не для себя купил, а чтобы торговать мною. Я согласилась на это. Чтобы жить – надо уметь что-нибудь делать. Я ничего не умела и за это платила собой. Но я подумала тогда, что ведь, если я достану немного денег, чтобы воротиться к себе на Бырлад, я порву цепи, как бы они крепки ни были. И жила я там. Ходили ко мне богатые паны и пировали у меня. Это им дорого стоило. Дрались из-за меня они, разорялись. Один добивался меня долго и раз вот что сделал: пришел, а слуга за ним идет с мешком. Вот пан взял в руки тот мешок и опрокинул его над моей головой. Золотые монеты стукали меня по голове, и мне весело было слушать их звон, когда они падали на пол. Но я все-таки выгнала пана. У него было такое толстое, сырое лицо, и живот – как большая подушка. Он смотрел, как сытая свинья. Да, выгнала я его, хотя он и говорил, что продал все земли свои, и дома, и коней, чтобы осыпать меня золотом. Я тогда любила одного достойного пана с изрубленным лицом. Все лицо было у него изрублено крест-накрест саблями турок, с которыми он незадолго перед тем воевал за греков. Вот человек!.. Что ему греки, если он поляк? А он пошел, бился с ними против их врагов. Изрубили его, у него вытек один глаз от ударов, и два пальца на левой руке были тоже отрублены… Что ему греки, если он поляк? А вот что: он любил подвиги. А когда человек любит подвиги, он всегда умеет их сделать и найдет, где это можно. В жизни, знаешь ли ты, всегда есть место подвигам. И те, которые не находят их для себя, – те просто лентяи или трусы или не понимают жизни, потому что, кабы люди понимали жизнь, каждый захотел бы оставить после себя свою тень в ней. И тогда жизнь не пожирала бы людей бесследно… О, этот, рубленый, был хороший человек! Он готов был идти на край света, чтобы делать что-нибудь. Наверное, ваши убили его во время бунта. А зачем вы ходили бить мадьяр? Ну-ну, молчи!..
И, приказывая мне молчать, старая Изергиль вдруг замолчала сама, задумалась.
– Знала также я и венгра одного. Он однажды ушел от меня, – зимой это было, – и только весной, когда стаял снег, нашли его в поле с простреленной головой. Вот как! Видишь – не меньше чумы губит любовь людей; коли посчитать – не меньше… Что я говорила? О Польше… Да, там я сыграла свою последнюю игру. Встретила одного шляхтича… Вот был красив! Как черт. Я же стара уж была, эх, стара! Было ли мне четыре десятка лет? Пожалуй, что и было… А он был еще и горд, и избалован нами, женщинами. Дорого он мне стал… да. Он хотел сразу так себе взять меня, но я не далась. Я не была никогда рабой, ничьей. А с жидом я уже кончила, много денег дала ему… И уже в Кракове жила. Тогда у меня все было: и лошади, и золото, и слуги… Он ходил ко мне, гордый демон, и все хотел, чтоб я сама кинулась ему в руки. Мы поспорили с ним… Я даже, – помню, – дурнела от этого. Долго это тянулось… Я взяла свое: он на коленях упрашивал меня… Но только взял, как уж и бросил. Тогда поняла я, что стала стара… Ох, это было мне не сладко! Вот уж не сладко!.. Я ведь любила его, этого черта… а он, встречаясь со мной, смеялся… подлый он был! И другим он смеялся надо мной, а я это знала. Ну, уж горько было мне, скажу! Но он был тут, близко, и я все-таки любовалась им. А как вот ушел он биться с вами, русскими, тошно стало мне. Ломала я себя, но не могла сломать… И решила поехать за ним. Он около Варшавы был, в лесу.
Но когда я приехала, то узнала, что уж побили их ваши… и что он в плену, недалеко в деревне.
«Значит, – подумала я, – не увижу уже его больше!»
А видеть хотелось. Ну, стала стараться увидать… Нищей оделась, хромой, и пошла, завязав лицо, в ту деревню, где был он. Везде казаки и солдаты… дорого мне стоило быть там! Узнала я, где поляки сидят, и вижу, что трудно попасть туда. А нужно мне это было. И вот ночью поползла я к тому месту, где они были. Ползу по огороду между гряд и вижу: часовой стоит на моей дороге… А уж слышно мне – поют поляки и говорят громко. Поют песню одну… к матери бога… И тот там же поет… Аркадэк мой. Мне горько стало, как подумала я, что раньше за мной ползали… а вот оно, пришло время – и я за человеком поползла змеей по земле и, может, на смерть свою ползу. А этот часовой уже слушает, выгнулся вперед. Ну, что же мне? Встала я с земли и пошла на него. Ни ножа у меня нет, ничего, кроме рук да языка. Жалею, что не взяла ножа. Шепчу:
«Погоди!..»
А он, солдат этот, уже приставил к горлу мне штык. Я говорю ему шепотом:
«Не коли, погоди, послушай, коли у тебя душа есть! Не могу тебе ничего дать, а прошу тебя…»
Он опустил ружье и также шепотом говорит мне:
«Пошла прочь, баба! пошла! Чего тебе?»
Я сказала ему, что сын у меня тут заперт…
«Ты понимаешь, солдат, – сын! Ты ведь тоже чей-нибудь сын, да? Так вот посмотри на меня – у меня есть такой же, как ты, и вон он где! Дай мне посмотреть на него, может, он умрет скоро… и, может, тебя завтра убьют… будет плакать твоя мать о тебе? И ведь тяжко будет тебе умереть, не взглянув на нее, твою мать? И моему сыну тяжко же. Пожалей же себя и его, и меня – мать!..»
Ох, как долго говорила я ему! Шел дождь и мочил нас. Ветер выл и ревел, и толкал меня то в спину, то в грудь. Я стояла и качалась перед этим каменным солдатом… А он все говорил:
«Нет!»
И каждый раз, как я слышала его холодное слово, еще жарче во мне вспыхивало желание видеть того, Аркадэка… Я говорила и мерила глазами солдата – он был маленький, сухой и все кашлял. И вот я упала на землю перед ним и, охватив его колени, все упрашивая его горячими словами, свалила солдата на землю. Он упал в грязь. Тогда я быстро повернула его лицом к земле и придавила его голову в лужу, чтоб он не кричал. Он не кричал, а только все барахтался, стараясь сбросить меня с своей спины. Я же обеими руками втискивала его голову глубже в грязь. Он и задохнулся… Тогда я бросилась к амбару, где пели поляки.
«Аркадэк!..» – шептала я в щели стен. Они догадливые, эти поляки, – и, услыхав меня, не перестали петь! Вот его глаза против моих.
«Можешь ты выйти отсюда?» – «Да, через пол!» – сказал он. «Ну, иди же». И вот четверо их вылезло из-под этого амбара: трое и Аркадэк мой.
«Где часовые?» – спросил Аркадэк.
«Вон лежит!..»
И они пошли тихо-тихо, согнувшись к земле. Дождь шел, ветер выл громко. Мы ушли из деревни и долго молча шли лесом. Быстро так шли. Аркадэк держал меня за руку, и его рука была горяча и дрожала.
О!.. Мне так хорошо было с ним, пока он молчал. Последние это были минуты – хорошие минуты моей жадной жизни. Но вот мы вышли на луг и остановились. Они благодарили меня все четверо. Ох, как они долго и много говорили мне что-то! Я все слушала и смотрела на своего пана. Что же он сделает мне? И вот он обнял меня и сказал так важно… Не помню, что он сказал, но так выходило, что теперь он в благодарность за то, что я увела его, будет любить меня… И стал он на колени предо мной, улыбаясь, и сказал мне:
«Моя королева!»
Вот какая лживая собака была это!.. Ну, тогда я дала ему пинка ногой и ударила бы его в лицо, да он отшатнулся и вскочил. Грозный и бледный стоит он предо мной… Стоят и те трое, хмурые все. И все молчат. Я посмотрела на них… Мне тогда стало – помню – только скучно очень, и такая лень напала на меня… Я сказала им:
«Идите!»
Они, псы, спросили меня:
«Ты воротишься туда, указать наш путь?»
Вот какие подлые! Ну, все-таки ушли они. Тогда и я пошла… А на другой день взяли меня ваши, но скоро отпустили. Тогда увидела я, что пора мне завести гнездо, будет жить кукушкой! Уж тяжела стала я, и ослабели крылья, и перья потускнели… Пора, пора! Тогда я уехала в Галицию, а оттуда в Добруджу. И вот уже около трех десятков лет живу здесь. Был у меня муж, молдаванин; умер с год тому времени. И живу я вот! Одна живу… Нет, не одна, а вон с теми.
Старуха махнула рукой к морю. Там все было тихо. Иногда рождался какой-то краткий, обманчивый звук и умирал тотчас же.
– Любят они меня. Много я рассказываю им разного. Им это надо. Еще молодые все… И мне хорошо с ними. Смотрю и думаю:
«Вот и я, было время, такая же была… Только тогда, в мое время, больше было в человеке силы и огня, и оттого жилось веселее и лучше… Да!..»
Она замолчала. Мне грустно было рядом с ней. Она же дремала, качая головой, и тихо шептала что-то… может быть, молилась.
С моря поднималась туча – черная, тяжелая, суровых очертаний, похожая на горный хребет. Она ползла в степь. С ее вершины срывались клочья облаков, неслись вперед ее и гасили звезды одну за другой. Море шумело. Недалеко от нас, в лозах винограда, целовались, шептали и вздыхали. Глубоко в степи выла собака… Воздух раздражал нервы странным запахом, щекотавшим ноздри. От облаков падали на землю густые стаи теней и ползли по ней, ползли, исчезали, являлись снова… На месте луны осталось только мутное опаловое пятно, иногда его совсем закрывал сизый клочок облака. И в степной дали, теперь уже черной и страшной, как бы притаившейся, скрывшей в себе что-то, вспыхивали маленькие голубые огоньки. То там, то тут они на миг являлись и гасли, точно несколько людей, рассыпавшихся по степи далеко друг от друга, искали в ней что-то, зажигая спички, которые ветер тотчас же гасил. Это были очень странные голубые языки огня, намекавшие на что-то сказочное.
– Видишь ты искры? – спросила меня Изергиль.
– Вон те, голубые? – указывая ей на степь, сказал я.
– Голубые? Да, это они… Значит, ле-таки! Ну-ну… Я уж вот не вижу их больше. Не могу я теперь многого видеть.
– Откуда эти искры? – спросил я старуху. Я слышал кое-что раньше о происхождении этих искр, но мне хотелось послушать, как расскажет о том же старая Изергиль.
– Эти искры от горящего сердца Данко. Было на свете сердце, которое однажды вспыхнуло огнем… И вот от него эти искры. Я расскажу тебе про это… Тоже старая сказка… Старое, все старое! Видишь ты, сколько в старине всего?.. А теперь вот нет ничего такого – ни дел, ни людей, ни сказок таких, как в старину… Почему?.. Ну-ка, скажи! Не скажешь… Что ты знаешь? Что все вы знаете, молодые? Эхе-хе!.. Смотрели бы в старину зорко – там все отгадки найдутся… А вот вы не смотрите и не умеете жить оттого… Я не вижу разве жизнь? Ох, все вижу, хоть и плохи мои глаза! И вижу я, что не живут люди, а все примеряются, примеряются и кладут на это всю жизнь. И когда обворуют сами себя, истратив время, то начнут плакаться на судьбу. Что же тут – судьба? Каждый сам себе судьба! Всяких людей я нынче вижу, а вот сильных нет! Где ж они?.. И красавцев становится все меньше.
Старуха задумалась о том, куда девались из жизни сильные и красивые люди, и, думая, осматривала темную степь, как бы ища в ней ответа.
Я ждал ее рассказа и молчал, боясь, что, если спрошу ее о чем-либо, она опять отвлечется в сторону.
И вот она начала рассказ.

Легенда о Данко из рассказа «Старуха Изергиль» Горького (текст полностью) |LITERATURUS: Мир русской литературы

var numRecentComments = 5;
var maxCommentChars = 67;
var trueAvatars = true;
var urlMyAvatar = »;
var urlMyProfile = »;
var cropAvatar = true;
var sizeAvatar = 20;
var urlNoAvatar = «http://2.bp.blogspot.com/-GfFjD8etS2E/UTPve4mQdYI/AAAAAAAAC7k/gy0DVRlx4xM/s»+sizeAvatar+»/anonymous-Icon.jpg»;
var urlAnoAvatar = ‘http://www.gravatar.com/avatar/00000000000000000000000000000000?d=mm&s=’ + sizeAvatar;
var txtMore = »;
var txtWrote = ‘написал(а):’;
var txtAnonymous = »;
var maxResultsComments = «»;
var numPerPost = 2;
var maxPostTitleChars = 40;
var getTitles = true;
var maxResultsPosts = «»;
var txtTooltip = ‘[user] on «[title]» — [date MM-dd-yyyy hh:mm]’;
var urlToTitle = {};
function replaceVars(text, user, title, date) {
text = text.replace(‘[user]’, user);
text = text.replace(‘[date]’, date.toLocaleDateString());
text = text.replace(‘[datetime]’, date.toLocaleString());
text = text.replace(‘[time]’, date.toLocaleTimeString());
text = text.replace(‘[title]’, title.replace(/\»/g,'»‘));
var i = text.indexOf(«[date «);
if(i > -1) {
var format = /\[date\s+(.+?)\]/.exec(text)[1];
if(format != ») {
var txtDate = format.replace(/yyyy/i, date.getFullYear());
txtDate = txtDate.replace(/yy/i, date.getFullYear().toString().slice(-2));
txtDate = txtDate.replace(«MM», String(«0″+(date.getMonth()+1)).slice(-2));
txtDate = txtDate.replace(«mm», String(«0″+date.getMinutes()).slice(-2));
txtDate = txtDate.replace(«ss», String(«0″+date.getSeconds()).slice(-2));
txtDate = txtDate.replace(«dd», String(«0″+date.getDate()).slice(-2));
//or: txtDate = txtDate.replace(«dd», date.getDate());
txtDate = txtDate.replace(«hh», String(«0″+date.getHours()).slice(-2));
//or: txtDate = txtDate.replace(«hh», date.getHours());
text = text.replace(/\[date\s+(.+?)\]/, txtDate)
}
}
return text;
}
if(urlMyProfile == «») {
var elements = document.getElementsByTagName(«*»);
var expr = /(^| )profile-link( |$)/;
for(var i=0 ; i/ig, » «);
comment = comment.replace(/]*>/g, «»);
var postTitle=»-«;
if(urlToTitle[hrefPost]) postTitle=urlToTitle[hrefPost];
else {
if(hrefPost.match(/\/([^/]*)\.html/)) postTitle = hrefPost.match(/\/([^/]*)\.html/)[1].replace(/_\d{2}$/, «»);
postTitle = postTitle.replace(/-/g,» «);
postTitle = postTitle[0].toUpperCase() + postTitle.slice(1);
}
if(maxPostTitleChars && postTitle.length > maxPostTitleChars) {
postTitle = postTitle.substring(0, maxPostTitleChars);
var indexBreak = postTitle.lastIndexOf(» «);
postTitle = postTitle.substring(0, indexBreak) + «…»;
}
var authorName = entry.author[0].name.$t;
var authorUri = «»;
if(entry.author[0].uri && entry.author[0].uri.$t != «»)
authorUri = entry.author[0].uri.$t;
var avaimg = urlAnoAvatar;
var bloggerprofile = «http://www.blogger.com/profile/»;
if(trueAvatars && entry.author[0].gd$image && entry.author[0].gd$image.src && authorUri.substr(0,bloggerprofile.length) == bloggerprofile)
avaimg = entry.author[0].gd$image.src;
else {
var parseurl = document.createElement(‘a’);
if(authorUri != «») {
parseurl.href = authorUri;
avaimg = ‘http://www.google.com/s2/favicons?domain=’ + parseurl.hostname;
}
}
if(urlMyProfile != «» && authorUri == urlMyProfile && urlMyAvatar != «»)
avaimg = urlMyAvatar;
if(avaimg == «http://img2.blogblog.com/img/b16-rounded.gif» && urlNoAvatar != «»)
avaimg = urlNoAvatar;
var newsize=»s»+sizeAvatar;
avaimg = avaimg.replace(/\/s\d\d+-c\//, «/»+newsize+»-c/»);
if(cropAvatar) newsize+=»-c»;
avaimg = avaimg.replace(/\/s\d\d+(-c){0,1}\//, «/»+newsize+»/»);
if(authorName == ‘Anonymous’ && txtAnonymous != » && avaimg == urlAnoAvatar)
authorName = txtAnonymous;
var imgcode = ‘‘;
if (authorUri!=»») imgcode = »+imgcode+»;
var clsAdmin = «»;
if(urlMyProfile != «» && authorUri == urlMyProfile)
clsAdmin = » rc-admin»;
var datePart = entry.published.$t.match(/\d+/g); // assume ISO 8601
var cmtDate = new Date(datePart[0],datePart[1]-1,datePart[2],datePart[3],datePart[4],datePart[5]);
var txtHeader = txtWrote;
if(txtWrote.indexOf(‘[‘)==-1)
txtHeader = authorName + ‘ ‘ + txtWrote;
else
txtHeader = replaceVars(txtHeader, authorName, postTitle, cmtDate);
var tooltip = replaceVars(txtTooltip, authorName, postTitle, cmtDate);
if(!/#/.test(href)) href += «#comments»;
document.write(‘

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *