Хьюлик дуглас легенда о круге

Дуглас Хьюлик — Легенда о Круге

Дуглас Хьюлик
Цикл «Легенда о Круге«
Свой среди воров
Авторам и правообладателям
Дорминиканская империя — могущественное государство, которым с давних времен правит император Стефан Дорминикос. Сами Ангелы разделили его душу на три ипостаси, которые исправно сменяются на престоле под присмотром магов-Эталонов и верной стражи — Белых и Золотых Кушаков. Но никакая империя не обходится без теневого мира — криминального дна. Этот мир называется Кругом.
В железной организации, выкованной из воровского отребья, контрабандист Дрот занимает при главаре важную должность. Его работа — копать и разнюхивать. Выявлять предателей и шпионов, внедряться в соперничающие банды и срывать их замыслы. Острый Нос — чрезвычайно опасная профессия, и Дрот в ней один из лучших.
Получив приказ разобраться с очередной преступной группировкой, бросившей вызов его боссу, он вынужден пойти против людей, среди которых родился и вырос — и к которым поклялся не возвращаться никогда.
Загрузить книгу >>>
Клятва на стали
Авторам и правообладателям
Уличный вор и шпион Дрот, внезапно повышенный в преступной иерархии до ранга Серого Принца, попадает в тяжелое положение. Кто-то подставил его, убив Щура, собрата Дрота по ремеслу и равного ему по статусу. Вдобавок исчезает его закадычный друг Бронзовый Деган, потрясенный коварством Дрота, который нарушил священную клятву на стали, поступив так во благо Дорминиканской империи и воровского Круга.
Но не только Деган взбешен поступком Дрота. Клятва на стали неразрывно связана с долгим правлением императора Стефана Дорминикоса, попеременно существующего в трех воплощениях. Дрота припирают к стене, и он вынужден отправиться во враждебную страну восточного коварства, джиннов и магии.
Читать первые главы книги онлайн >>>
Загрузить книгу >>>

Дуглас Хьюлик Легенда о круге — БлогЕвгения Телицына


Дуглас Хьюлик Легенда о круге. Книга первая «Свой среди воров»
Аннотация:
Илдрекка — опасный город для тех, кто не знает, что делает. Чтобы заниматься своими делами на этих улицах и выжить, нужны уверенная рука и осмотрительный глаз. К счастью для Дрота (Drothe), у него есть и то и другое. Много лет он состоит в Братстве, и водит компанию с ворами и убийцами из грязнейших подворотен и из богатых кварталов. Работая на главу криминальной организации, он находит и разбирается с проблемами внутри неё, имея ещё и небольшой сторонний приработок на «чёрном» рынке реликвий.
Но когда босс поручает выяснить, кто вмешивается в его дела, Дрот сталкивается с более значительной загадкой. Это книга, за которой охотится множество смертельно опасных людей. Книга, которая может свергнуть императоров и разрушить преступный мир.
Вместе с ворохом неприятностей книга оказывается в руках Дрота…
Скажу честно, я скачала эту книгу из-за обложки. Она меня буквально завораживала, поэтому я решила, что и сама книга произведет такой же эффект. И я не ошиблась.
Несмотря на то, что я бы назвала мир этого романа довольно мрачным (именно по оттенку, а не по системе или происходящему), он бесспорно притягателен. Описанная реальность так тонко прорисована, что легко представляется и лавка с фруктами, где Дрот получает информацию, и грязные забегаловки и узкие улочки.
Все персонажи книги тоже на удивление гармоничны и объемны. Не знаю, где автор изучал арго и жаргон, но различия в манере говорения, прописанные им с особой тщательностью, наделяют каждого персонажа индивидуальностью.
Роман держит читателя в легком напряжении практически постоянно. Поневоле начинаешь переживать за парня, чья жизнь постоянно висит на волоске. И абсолютно неважно, что он вообще-то преступник, как и большая часть героев книги.
В финале за Дрота надо бы порадоваться, все-таки получилось у него «из грязи в князи». Вот только складывается ощущение, что все до этого момента было цветочками, а ягодки начнутся во второй части, когда парень не будет знать, что со своей властью делать.
Я бы не сказала, что это роман, который должен понравиться женщине. Хьюлик все же больше мужской писатель. Однако я любитель книг, про формально отрицательных персонажей, так что прочла «Свой среди воров» с удовольствием. Но если вы (обращаюсь к дамам) больше любите мягкое любовное женское фэнтези, то проходите мимо – вам вряд ли понравится.
Вторая часть уже вышла. Называется она «Клятва на стали» или «Клятва из стали» (я встречала оба варианта). И собственно, написала я об этой книге, как раз потому, что решила взяться за чтение второй части.
Цитаты:
Нужно довериться жизнью хотя бы одному человеку, так как без этого жить незачем.
– Орудие не бывает опаснее хозяина
Вот что я скажу насчет Клятв: их не дают вслепую, они меняются со временем, и их не так легко разорвать. Я даже думать не хочу, сколько клятв за последнее время нарушили у меня на глазах, но понял одно: все клятвы сдержать невозможно. Как ни старайся – просто невозможно, и все. Приходится выбирать, причем не только что? именно выполнять, но и как. Нужно заглянуть дальше слов и дальше смысла, который тебе приятен, чтобы выяснить, о чем идет речь на самом деле. Когда произносишь слова Клятвы, тебя все устраивает и все понятно, но суть клятвы не в этом. Обещание должно изменяться вместе с тобой и, главное, с обстоятельствами, в которых ты оказываешься. Смысл не в том, чтобы сдержать слово, а в том, чтобы остаться верным намерениям, с которыми ты его давал.
Давным-давно в империи отрубали ворам большой палец. Теперь мы, воры, рубим пальцы своим и метим их как предателей. Кто сказал, что мы не учимся у приличных людей?
Когда ничего не ждешь от жизни, в ней невозможно разочароваться.

Серия книг: Легенда о Круге, Читать онлайн, Скачать бесплатно — Findbook

Идиот
Может, однажды
Дневник сумасшедшего (четвертая скрижаль завета)
Записки о Шерлоке Холмсе(ил. Б. Власова)
Три войны
Магия грез
Сокровенные тайны
Меченая: Крест
Иллюзия выбора. Шаг
Живые и мертвые
Пустоши демонов
Говорят,под Новый Год…
По образу и подобию (Видение смерти)
Стальная: наследие авантюристки (Гордость черного дракона) (Часть 1)
Повод для знакомства
Третья могила прямо по курсу
Зимний дом
Крылья за спиной
Правила притяжения
Дженни Герхардт
Нимфа в камуфляже
Алые паруса
Сердце горца
Под небом четырех миров
Пляшущие человечки
Шанс дается раз
Терновая королева
Хроники странного королевства. Возвращение (Дилогия)
Разоблачение
Искушай меня в сумерках (новый перевод)
Чужие маски
Сладкий риск
Дом для праздников
Ася
Теряя Логана
Обрученная с розой

Читать «Клятва на стали» — Хьюлик Дуглас — Страница 1 — ЛитМир

Дуглас Хьюлик
Легенда о Круге. Книга 2. Клятва на стали
© А. Смирнов, перевод, 2015
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
Издательство АЗБУКА®
© Серийное оформление.
ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014
Издательство АЗБУКА®
Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.
© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
Посвящается Джейми, проведшей, быть может, больше бессонных ночей, чем я. Спасибо за выдержку, превосходящую все мыслимое в браке.
А также спасибо моему издателю Энн, воплощенному терпению. Пусть романисты, которые будут после меня, окажутся меньшим злом.
Краткое примечание по поводу использования жаргона в книге
Создавая воровской жаргон, которым пользуются персонажи, я вдохновлялся материалами и записями из разных исторических эпох и мест – от елизаветинской Англии до современной Америки. Я не слишком строго придерживался изначальной формы и содержания понравившихся мне слов, приспосабливая их к миру романа. Иногда я произвольно изменял употребление или определение термина, а в других случаях оставлял все как есть. А иногда мне приходилось попросту выдумывать какие-то жаргонные словечки.
Одним словом, на страницах этой книги вы встретитесь с подлинным и выдуманным, оставленным в неприкосновенности и подогнанным под мои нужды жаргоном. Если кто-то не знаком с тайным наречием лондонских воришек девятнадцатого века, да расцветет для него эта история дополнительными красками. А если знаком, то я также надеюсь, что мое обращение с ним не покажется излишне вольным.
Ниже воспроизводится фрагмент афиши для комедии, поставленной лишь единожды: «Принц-Тень: Джанийские приключения в трех актах, изложенные Тобином Теспесом». Пьеса была разыграна во дворе гостиницы «Дубы-близнецы» на окраине Илдрекки и длилась половину акта, пока исполнителей не попросили со сцены под угрозой ножа. Ни одного ее экземпляра до сих пор не найдено.
Действующие лица
Дрот — вор и наушник низкого происхождения, сумевший благодаря небольшому умению и великому везению достичь в своем воровском Круге благородного ранга Серого Принца (к своему собственному смятению).
Бронзовый Деган – член легендарного отряда наемников, известного как орден Деганов. Некогда дружный с Дротом, был предан Серым Принцем и скрылся из империи в неведомые края.
Птицеловка Джесс – пылкая и зачастую неуравновешенная спутница Дрота. Ее работа – «стоять Дубом» (присматривать), покуда Принц отдыхает.
Джелем Хитрый – джанийский мошенник и колдун, или Рот, живущий в Илдрекке. Оказывает магические услуги тому, кто больше заплатит.
Кристиана Сефада, вдовствующая баронесса Литос – бывшая куртизанка, ныне – игрок при Малом имперском Дворе. Намекают на ее связи, а то и на кровное родство с криминальным миром, но это не более чем слухи.
Императоры Маркино, Теодуа и Люсиен — Вечный Триумвират: циклически чередующиеся воплощения бывшего императора Стефана Дорминикоса, основателя Дорминиканской империи. На троне восседает старый и дряхлый Маркино.
1
Я сидел в темноте, слушал биение волн о борт лодки и наблюдал за надвигавшейся Илдреккой.
Даже своим ночным зрением я не мог охватить морскую гладь, раскинувшуюся с этого бока имперской столицы. Она простиралась во всех направлениях, сколько хватало глаз, пока мое волшебное видение не сдавалось перед ночным мраком. Город казался огромным нескладным массивом: неровная черная линия на звездном горизонте. Город, куда мне теперь приходилось возвращаться тайком.
Мой город.
Я снова перевел взгляд на людские фигурки и лес шпилей, выраставших будто прямо из вод Нижней Гавани. Среди этих мачт дрожали и качались огоньки, похожие на морские блуждающие – ходовые огни кораблей на легком ветру.
– И все равно тебе следовало его убить, – сказала Птицеловка Джесс.
Я оглянулся через плечо. Птицеловка съежилась посреди лодки и щерилась, как недовольная кошка, на воду, окружавшую узкий каик. Она вцепилась в планширы, как будто надеялась силой воли не дать суденышку перевернуться. Зеленая плоская шляпа сидела плотно, но это не мешало ветру трепать ее светлые локоны, а я, будучи зрячим в ночи, видел янтарно-золотой ореол. При ее тонких чертах и ясных глазах картина могла быть колдовской, когда бы не грязь, пыль и запекшаяся кровь на лице и воротнике. Ладно, еще синяки под глазами от недосыпа и нескольких дней изнурительной езды.
Я и сам был не в лучшей форме. Бедра и задница уже три дня не ощущали ничего, кроме боли.
– Проехали, хватит, – сказал я, рассеянно погладив длинную парусиновую скатку в ногах. В пятый раз убеждаясь, что сверток никуда не делся.
– Да, проехали, – отозвалась она. – А ты как был не прав, так и есть.
Я глянул на лодочника, что стоял позади нее на корме и медленно, непринужденно орудовал длинным веслом. Он бормотал под нос Девять Молитв на Восхождение Императора: отчасти для ритма, отчасти из желания показать, что не подслушивает. Лодочники, нанимавшиеся пересекать Корсианский пролив ночью без носовых и кормовых огней, предпочитали не рисковать и оставаться глухими.
– Отлично, – произнес я, подавшись вперед и понизив голос до подобавшего шепота. – Допустим, я сделал бы по-твоему и загасил Волка. Дальше что? Что будет, когда пройдет слух о том, что я нарушил уговор? И люди узнают, что он выполнил свою часть сделки, а я – нет?
– Обещание бандиту и слово, данное другому Серому Принцу, – большая разница, черт возьми.
– Ой ли?
– Пошел к дьяволу! Как будто не знаешь!
– В хорошие времена – возможно, но как быть нынче? – Я указал на юг, на ту сторону Корсианского пролива, на огни крохотной бухты у Кайдоса и холмы, темневшие позади грязным пятном, в направлении Барраба с его бедой, которой мы избежали. – Три дня, как оставили труп Серого Принца с моим кинжалом в глазу? И я был последним, кто видел его живым, последним из Круга!
Я покачал головой и еле сдержался, чтобы не содрогнуться. Меня до сих пор мутило при мысли о новостях из Барраба, спешивших по Большой Имперской дороге.
Я снова погладил парусиновый сверток с мечом. Оно того стоило, не могло не стоить.
– Никто, кроме нас, не подумает, что Волк причастен к убийству Щура, – напомнил я. – Улица узнает вот что: два Серых Принца встретились, один ушел. Я. Что из этого следует?
– Но с Волком ты всегда мог бы…
– Нет, не мог. Потому что, если я убью его, это будет выглядеть так, будто я заметаю следы. Если на улицах узнают, что я замочил бандита, который вывел меня из Барраба мимо людей Щура, то будет не важно, что я скажу или сделаю, история готова: Дрот кончил Волка, поскольку тот слишком много знал. Тогда я могу повесить на себя и смерть Щура, все одно пропадать. – Я откинулся на сиденье. – Нет, как бы ни было тошно, а Волк сейчас полезнее мне живым, чем дохлым.
– Значит, пусть себе здравствует?
– Пусть себе здравствует.
Птицеловка выразила свое мнение, плюнув за борт.
Я развернулся и проследил, как основание городской стены Илдрекки растворилось во мраке Нижней Гавани. Пару веков назад там было светло и шумно даже в такой поздний час; причалы заваливали бочками вина, зерном и специями, пока они не начинали стонать; воздух полнился возгласами, глухими ударами грузов и торговым ажиотажем. Но это было до того, как империя решила расширить свои границы на северной и восточной сторонах полуострова, где находилась Илдрекка; теперь самые богатые суда огибали городской мыс, направляясь к Малым Докам, Сваям и торговой пристани, которая была добавлена к имперским морским докам и названа Новой Верфью. Нижняя Гавань, некогда бывшая центром илдрекканской коммерции, стала пристанищем для торговцев древесиной и рыбаков, искателей затонувших ценностей и для барж с нечистотами. И разумеется, для Круга.

С: ЛЕГЕНДА О КРУГЕ, ДУГЛАС ХЬЮЛИК — ФОРУМ


Цитаты из книги » Свой среди воров»
***
Нужно довериться жизнью хотя бы одному человеку, так как без этого жить незачем.
***
– Орудие не бывает опаснее хозяина.
***
— Тот, кто позволяет себе наследить, на этом свете не задерживается.
***
– Доверие означает возможность ошибки.
***
Когда ничего не ждешь от жизни, в ней невозможно разочароваться.
***
Я перенёс вес на правую ногу и собрал последние силы. Не лучшая поза, когда на тебя несутся со всех ног, но какая есть. Как говаривал Деган, поединок не выбирают.
***
Давным-давно в империи отрубали ворам большой палец. Теперь мы, воры, рубим пальцы своим и метим их как предателей. Кто сказал, что мы не учимся у приличных людей?
***
Илдрекка на рассвете казалась мирной и безмятежной, но я-то знал город слишком давно, чтобы обмануться. Молодцом, подружка, хорошо притворяешься!
***
Мендросс проводил апельсин преувеличенно горестным взглядом и кивнул, как бы смиряясь с потерей. В переводе это означало: доложу. Я с трудом подавил улыбку – Мендроссу на сцену надо с таким талантом.
***
Сообразив, что глиммер бесполезен, он бросился к выходу. Я его не винил, так как сделал бы то же самое, окажись в тёмной комнате на пару с человеком, который вдруг погасил свет. Люди не гасят свет во время беседы, не имея известных планов на будущее.
***
Когда статую Простителя устанавливали на ее верхотуре, она, должно быть, радовала глаз тонкой работой и красками. Но прошли века, и краска облупилась, обнажив серый мрачный камень; одна рука давным-давно отвалилась, зато другая до сих пор традиционно указывала на север. Если бы не изображения спасенных душ подле пьедестала, старина походил бы на увечного попрошайку.
***
Вот что я скажу насчет Клятв: их не дают вслепую, они меняются со временем, и их не так легко разорвать. Я даже думать не хочу, сколько клятв за последнее время нарушили у меня на глазах, но понял одно: все клятвы сдержать невозможно. Как ни старайся – просто невозможно, и все. Приходится выбирать, причем не только что? именно выполнять, но и как. Нужно заглянуть дальше слов и дальше смысла, который тебе приятен, чтобы выяснить, о чем идет речь на самом деле. Когда произносишь слова Клятвы, тебя все устраивает и все понятно, но суть клятвы не в этом. Обещание должно изменяться вместе с тобой и, главное, с обстоятельствами, в которых ты оказываешься. Смысл не в том, чтобы сдержать слово, а в том, чтобы остаться верным намерениям, с которыми ты его давал.

Цитаты из книги «Клятва на стали»
***
Ножи не знают этикета.
***
Нет денег — нет спектакля.
***
Они вышли за пределы фехтования в область кулачного боя, захватов и подножек. На самом деле ничего удивительного: гнева и ярости было столько, что вряд ли хватило бы стали. Дело дошло до вещей бесхитростных — кровь и кости, губы и пот.
Любовь слетела с лезвия ножа, оставив нетронутым клинок, остро заточенный ненавистью.

Читать «Свой среди воров» — Хьюлик Дуглас — Страница 1 — ЛитМир

Краткое примечание по поводу использования жаргона в книге
Создавая воровской жаргон, которым пользуются персонажи, я вдохновлялся материалами и записями из разных исторических эпох и мест – от елизаветинской Англии до современной Америки. Я не слишком строго придерживался изначальных формы и содержания понравившихся мне слов, приспосабливая их к миру романа. Иногда я произвольно изменял употребление или определение термина, а в других случаях оставлял все как есть. А иногда мне приходилось попросту выдумывать какие-то жаргонные словечки.
Одним словом, на нижеследующих страницах вы встретитесь с подлинным и выдуманным, оставленным в неприкосновенности и подогнанным под мои нужды жаргоном. Если кто-то не знаком с тайным наречием лондонских воришек девятнадцатого века – что ж, надеюсь, это добавит в его глазах колорита истории. А если знаком, то также надеюсь, что мое обращение с ним не покажется ему излишне вольным.
1
Атель Улыбашка не улыбался. Да и выглядел он, по правде говоря, неважно. Так случается, когда человека пытают целую ночь.
Я опустился рядом с ним на колени. Его раздели догола, руки привязали к бочке. Тело бессильно обвисло, и я старался не смотреть на его ладони и ступни – от них мало что осталось, сплошное мясо с кровищей.
– Атель, – проговорил я.
Молчит. Я легонько похлопал контрабандиста по мокрой от пота щеке.
– Эй, Атель, слышишь меня?
Веки вздрогнули. Я запустил пальцы в мокрую шевелюру, прихватил его за волосы и вздернул голову, чтобы парень видел, кто перед ним. Наверное, по лицу заметно, что мне его жалко. Ну и пусть. Иногда я не восторге от того, что делаю.
– Атель?
Он приоткрыл глаза и попытался оглядеться. В комнате темно, но свечи горят. Наконец он нащупал плавающим взглядом мое лицо.
– Дрот?.. – с трудом прохрипел он.
Видно было, что ему трудно смотреть в одну точку.
– Ну что, Улыбашка, – осведомился я, – ничего рассказать мне не хочешь?
– Че-го?.. – И он опять попытался прикрыть глазки.
Я встряхнул его за волосы:
– Атель!
Теперь он глядел на меня внимательно. Я наклонился и пристально посмотрел ему в глаза – не уплывай, Улыбашка, и слушай меня очень, очень внимательно.
– Где рака? – спросил я.
Атель попытался сглотнуть слюну и закашлялся.
– Я же сказал – везу. Я просто…
– Здорово ты ее везешь, Атель, – отозвался я. – Ты в городе зачем от меня удирал? Ты зачем на ялик сел и в бухту погреб? Я же тебя все равно достану. Улыбашка, отвечай честно: в игры со мной решил поиграть? Да?
Атель помотал головой – я почувствовал, как задергались волосы в моих пальцах – и слабо улыбнулся:
– Дрот, ты что… Я с тобой всегда честно…
– Да ну? – Я постучал по его измочаленному пальцу, и он хапнул воздуха. – Ты раньше мне что говорил, помнишь?
Пусть припомнит, как было больно и отчего развязался язык.
– Ты поставил меня в неловкое положение, Атель. У меня есть покупатель. А раки – нет. Это подрывает мою репутацию. Я сильно расстраиваюсь. Так что давай, Улыбашка, рассказывай. Где рака? А то мои ребята вернутся и продолжат с тобой общение, а я подойду попозже.
Тут он задумался. Глаза словно остекленели, челюсть задвигалась – Атель погрузился во внутренний спор. Если Ангелы милосердны, он расколется прямо сейчас. Я стоял на коленях при том, что от него осталось, и ждал. Надеялся, что так и случится.
Когда Атель очухался от странствий неведомо где, я понял, что Ангелы этим вечером не на моей стороне. Он много чего испытал, но подарил меня неожиданно твердым взглядом. И легонько так покачал головой.
Я аккуратно уложил его голову обратно на бочку и отпустил волосы.
– Имя, – потребовал я. – Мне нужно имя человека, которому он продал товар.
– Будет тебе имя, не парься, – сказали из гулкой темноты склада.
Хрясь вступил в круг света, созданный одинокой свечой. За ним шагали двое помощников. Один тащил ведро с морской водой.
Живорез не отличался высоким ростом – даже я был выше. Он другим отличался. Шириной плеч, например. Шея короткая, кисти длинные и подвижные, как у ваятеля. И он постоянно хрустел пальцами. Хрясь встал рядом и осклабился хищно и беспощадно.
– Еще чуть-чуть – и запоет. Выболтает все, как бухая прошмандовка.
Для пущей значительности он хрустнул большим пальцем.
Помощник шагнул вперед и вылил на Ателя ведро воды. Контрабандист отфыркнулся, а потом соль обожгла свежие раны, и он взвыл от боли. Второй помощник перебирал пыточные инструменты, – пока мы с Ателем беседовали, их отложили в сторону.
– Позовите меня, когда он будет готов, – с трудом выговорил я. – Я подожду снаружи.
И поплелся из задраенного склада, провожаемый гоготом Хряся.
Меня встретил солнечный свет – я даже зажмурился. Никак уже утро? Над башнями и крышами имперской столицы разливалось мягкое сияние. Илдрекка на рассвете казалась мирной и безмятежной, но я-то знал город слишком давно, чтобы обмануться. Молодцом, подружка, хорошо притворяешься!
На противоположной стороне улицы, подпирая спиной дверной косяк, стоял Бронзовый Деган.
– Ну как там? – поинтересовался он.
– Да никак.
И я махнул в сторону выползшего из-за горизонта солнца:
– Давно рассвело-то?
– Не, недавно. – Он широко зевнул. – Долго еще ждать?
Я не удержался и зевнул в ответ. Гнусно было – не передать.
– Черт его знает…
Деган хрюкнул и прислонился поудобнее. Он был выше меня на голову, широк в плечах, белокур и строен. Дверной проем занимал целиком. Во всяком случае, так казалось. Возможно, из-за одежды: свободный длинный плащ из зеленого льна поверх медового дублета, такие же свободные штаны и широкополая шляпа. Но не только. Непринужденная, уверенная повадка побуждала не задевать его даже в толпе. Ну и мечу находилось место. Окованные бронзой ножны болтались сбоку, и каждый мигом узнавал члена Ордена Деганов – древнего ордена наемников из древнего города. В братство избранных головорезов принимали только с очень хорошими рекомендациями.
Я скользнул в дверной проем, умостился на крылечке, залез в висевший на шее кисет и выудил два зернышка ахрами. Мелкие, с костяшку пальца, округлые и поджаренные дочерна. Я потер их в ладонях, чтобы напитались потом. В нос тут же ударил острый и кислый запах корицы, земли, дымка. Сердце заколотилось.
– Завтрак, – возгласил Деган.
Я вскинул голову:
– Чего?
– Я решил, что ты задолжал мне завтрак.
– Да ну?
Деган покосился и молча выставил три пальца.
– А, ты об этом? Ну да, тогда заслужил.
Деган фыркнул. Ателя Улыбашку выследил я. Вот только ходил он не один, а с тремя амбалами. Мне было с ними не совладать, а Деган их раскидал как котят. Без него я бы с той площади живым не ушел, а Улыбашка так бы и лыбился.
– Спасибо, – добавил я.

Читать «Свой среди воров» — Хьюлик Дуглас — Страница 1 — ЛитМир

Краткое примечание по поводу использования жаргона в книге
Создавая воровской жаргон, которым пользуются персонажи, я вдохновлялся материалами и записями из разных исторических эпох и мест – от елизаветинской Англии до современной Америки. Я не слишком строго придерживался изначальных формы и содержания понравившихся мне слов, приспосабливая их к миру романа. Иногда я произвольно изменял употребление или определение термина, а в других случаях оставлял все как есть. А иногда мне приходилось попросту выдумывать какие-то жаргонные словечки.
Одним словом, на нижеследующих страницах вы встретитесь с подлинным и выдуманным, оставленным в неприкосновенности и подогнанным под мои нужды жаргоном. Если кто-то не знаком с тайным наречием лондонских воришек девятнадцатого века – что ж, надеюсь, это добавит в его глазах колорита истории. А если знаком, то также надеюсь, что мое обращение с ним не покажется ему излишне вольным.
1
Атель Улыбашка не улыбался. Да и выглядел он, по правде говоря, неважно. Так случается, когда человека пытают целую ночь.
Я опустился рядом с ним на колени. Его раздели догола, руки привязали к бочке. Тело бессильно обвисло, и я старался не смотреть на его ладони и ступни – от них мало что осталось, сплошное мясо с кровищей.
– Атель, – проговорил я.
Молчит. Я легонько похлопал контрабандиста по мокрой от пота щеке.
– Эй, Атель, слышишь меня?
Веки вздрогнули. Я запустил пальцы в мокрую шевелюру, прихватил его за волосы и вздернул голову, чтобы парень видел, кто перед ним. Наверное, по лицу заметно, что мне его жалко. Ну и пусть. Иногда я не восторге от того, что делаю.
– Атель?
Он приоткрыл глаза и попытался оглядеться. В комнате темно, но свечи горят. Наконец он нащупал плавающим взглядом мое лицо.
– Дрот?.. – с трудом прохрипел он.
Видно было, что ему трудно смотреть в одну точку.
– Ну что, Улыбашка, – осведомился я, – ничего рассказать мне не хочешь?
– Че-го?.. – И он опять попытался прикрыть глазки.
Я встряхнул его за волосы:
– Атель!
Теперь он глядел на меня внимательно. Я наклонился и пристально посмотрел ему в глаза – не уплывай, Улыбашка, и слушай меня очень, очень внимательно.
– Где рака? – спросил я.
Атель попытался сглотнуть слюну и закашлялся.
– Я же сказал – везу. Я просто…
– Здорово ты ее везешь, Атель, – отозвался я. – Ты в городе зачем от меня удирал? Ты зачем на ялик сел и в бухту погреб? Я же тебя все равно достану. Улыбашка, отвечай честно: в игры со мной решил поиграть? Да?
Атель помотал головой – я почувствовал, как задергались волосы в моих пальцах – и слабо улыбнулся:
– Дрот, ты что… Я с тобой всегда честно…
– Да ну? – Я постучал по его измочаленному пальцу, и он хапнул воздуха. – Ты раньше мне что говорил, помнишь?
Пусть припомнит, как было больно и отчего развязался язык.
– Ты поставил меня в неловкое положение, Атель. У меня есть покупатель. А раки – нет. Это подрывает мою репутацию. Я сильно расстраиваюсь. Так что давай, Улыбашка, рассказывай. Где рака? А то мои ребята вернутся и продолжат с тобой общение, а я подойду попозже.
Тут он задумался. Глаза словно остекленели, челюсть задвигалась – Атель погрузился во внутренний спор. Если Ангелы милосердны, он расколется прямо сейчас. Я стоял на коленях при том, что от него осталось, и ждал. Надеялся, что так и случится.
Когда Атель очухался от странствий неведомо где, я понял, что Ангелы этим вечером не на моей стороне. Он много чего испытал, но подарил меня неожиданно твердым взглядом. И легонько так покачал головой.
Я аккуратно уложил его голову обратно на бочку и отпустил волосы.
– Имя, – потребовал я. – Мне нужно имя человека, которому он продал товар.
– Будет тебе имя, не парься, – сказали из гулкой темноты склада.
Хрясь вступил в круг света, созданный одинокой свечой. За ним шагали двое помощников. Один тащил ведро с морской водой.
Живорез не отличался высоким ростом – даже я был выше. Он другим отличался. Шириной плеч, например. Шея короткая, кисти длинные и подвижные, как у ваятеля. И он постоянно хрустел пальцами. Хрясь встал рядом и осклабился хищно и беспощадно.
– Еще чуть-чуть – и запоет. Выболтает все, как бухая прошмандовка.
Для пущей значительности он хрустнул большим пальцем.
Помощник шагнул вперед и вылил на Ателя ведро воды. Контрабандист отфыркнулся, а потом соль обожгла свежие раны, и он взвыл от боли. Второй помощник перебирал пыточные инструменты, – пока мы с Ателем беседовали, их отложили в сторону.
– Позовите меня, когда он будет готов, – с трудом выговорил я. – Я подожду снаружи.
И поплелся из задраенного склада, провожаемый гоготом Хряся.
Меня встретил солнечный свет – я даже зажмурился. Никак уже утро? Над башнями и крышами имперской столицы разливалось мягкое сияние. Илдрекка на рассвете казалась мирной и безмятежной, но я-то знал город слишком давно, чтобы обмануться. Молодцом, подружка, хорошо притворяешься!
На противоположной стороне улицы, подпирая спиной дверной косяк, стоял Бронзовый Деган.
– Ну как там? – поинтересовался он.
– Да никак.
И я махнул в сторону выползшего из-за горизонта солнца:
– Давно рассвело-то?
– Не, недавно. – Он широко зевнул. – Долго еще ждать?
Я не удержался и зевнул в ответ. Гнусно было – не передать.
– Черт его знает…
Деган хрюкнул и прислонился поудобнее. Он был выше меня на голову, широк в плечах, белокур и строен. Дверной проем занимал целиком. Во всяком случае, так казалось. Возможно, из-за одежды: свободный длинный плащ из зеленого льна поверх медового дублета, такие же свободные штаны и широкополая шляпа. Но не только. Непринужденная, уверенная повадка побуждала не задевать его даже в толпе. Ну и мечу находилось место. Окованные бронзой ножны болтались сбоку, и каждый мигом узнавал члена Ордена Деганов – древнего ордена наемников из древнего города. В братство избранных головорезов принимали только с очень хорошими рекомендациями.
Я скользнул в дверной проем, умостился на крылечке, залез в висевший на шее кисет и выудил два зернышка ахрами. Мелкие, с костяшку пальца, округлые и поджаренные дочерна. Я потер их в ладонях, чтобы напитались потом. В нос тут же ударил острый и кислый запах корицы, земли, дымка. Сердце заколотилось.
– Завтрак, – возгласил Деган.
Я вскинул голову:
– Чего?
– Я решил, что ты задолжал мне завтрак.
– Да ну?
Деган покосился и молча выставил три пальца.
– А, ты об этом? Ну да, тогда заслужил.
Деган фыркнул. Ателя Улыбашку выследил я. Вот только ходил он не один, а с тремя амбалами. Мне было с ними не совладать, а Деган их раскидал как котят. Без него я бы с той площади живым не ушел, а Улыбашка так бы и лыбился.
– Спасибо, – добавил я.

Читать онлайн книгу «Свой среди воров» автора Дуглас Хьюлик, книга из серии «Легенда о Круге»

Дуглас Хьюлик
Легенда о Круге. Книга 1. Свой среди воров

Джейми, ты верила в меня даже тогда, когда я отчаивался.
Памяти моего отца, Николаса Хьюлика, который читал мне вслух и никогда не отказывал в покупке очередной книги. Я скучаю по тебе, папа.
Douglas Hulick
A TALE OF THE KIN. AMONG THIEVES
Copyright © Douglas Hulick 2011
All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.
This edition published by arrangement with NAL Signet, a member of Penguin Group (USA) LLC, a Penguin Random House Company
© М. Осипова, перевод, 2014
© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014
Издательство АЗБУКА®
© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Краткое примечание по поводу использования жаргона в книге

Создавая воровской жаргон, которым пользуются персонажи, я вдохновлялся материалами и записями из разных исторических эпох и мест – от елизаветинской Англии до современной Америки. Я не слишком строго придерживался изначальных формы и содержания понравившихся мне слов, приспосабливая их к миру романа. Иногда я произвольно изменял употребление или определение термина, а в других случаях оставлял все как есть. А иногда мне приходилось попросту выдумывать какие-то жаргонные словечки.
Одним словом, на нижеследующих страницах вы встретитесь с подлинным и выдуманным, оставленным в неприкосновенности и подогнанным под мои нужды жаргоном. Если кто-то не знаком с тайным наречием лондонских воришек девятнадцатого века – что ж, надеюсь, это добавит в его глазах колорита истории. А если знаком, то также надеюсь, что мое обращение с ним не покажется ему излишне вольным.

1

Атель Улыбашка не улыбался. Да и выглядел он, по правде говоря, неважно. Так случается, когда человека пытают целую ночь.
Я опустился рядом с ним на колени. Его раздели догола, руки привязали к бочке. Тело бессильно обвисло, и я старался не смотреть на его ладони и ступни – от них мало что осталось, сплошное мясо с кровищей.
– Атель, – проговорил я.
Молчит. Я легонько похлопал контрабандиста по мокрой от пота щеке.
– Эй, Атель, слышишь меня?
Веки вздрогнули. Я запустил пальцы в мокрую шевелюру, прихватил его за волосы и вздернул голову, чтобы парень видел, кто перед ним. Наверное, по лицу заметно, что мне его жалко. Ну и пусть. Иногда я не восторге от того, что делаю.
– Атель?
Он приоткрыл глаза и попытался оглядеться. В комнате темно, но свечи горят. Наконец он нащупал плавающим взглядом мое лицо.
– Дрот?.. – с трудом прохрипел он.
Видно было, что ему трудно смотреть в одну точку.
– Ну что, Улыбашка, – осведомился я, – ничего рассказать мне не хочешь?
– Че-го?.. – И он опять попытался прикрыть глазки.
Я встряхнул его за волосы:
– Атель!
Теперь он глядел на меня внимательно. Я наклонился и пристально посмотрел ему в глаза – не уплывай, Улыбашка, и слушай меня очень, очень внимательно.
– Где рака? – спросил я.
Атель попытался сглотнуть слюну и закашлялся.
– Я же сказал – везу. Я просто…
– Здорово ты ее везешь, Атель, – отозвался я. – Ты в городе зачем от меня удирал? Ты зачем на ялик сел и в бухту погреб? Я же тебя все равно достану. Улыбашка, отвечай честно: в игры со мной решил поиграть? Да?
Атель помотал головой – я почувствовал, как задергались волосы в моих пальцах – и слабо улыбнулся:
– Дрот, ты что… Я с тобой всегда честно…
– Да ну? – Я постучал по его измочаленному пальцу, и он хапнул воздуха. – Ты раньше мне что говорил, помнишь?
Пусть припомнит, как было больно и отчего развязался язык.
– Ты поставил меня в неловкое положение, Атель. У меня есть покупатель. А раки – нет. Это подрывает мою репутацию. Я сильно расстраиваюсь. Так что давай, Улыбашка, рассказывай. Где рака? А то мои ребята вернутся и продолжат с тобой общение, а я подойду попозже.
Тут он задумался. Глаза словно остекленели, челюсть задвигалась – Атель погрузился во внутренний спор. Если Ангелы милосердны, он расколется прямо сейчас. Я стоял на коленях при том, что от него осталось, и ждал. Надеялся, что так и случится.
Когда Атель очухался от странствий неведомо где, я понял, что Ангелы этим вечером не на моей стороне. Он много чего испытал, но подарил меня неожиданно твердым взглядом. И легонько так покачал головой.
Я аккуратно уложил его голову обратно на бочку и отпустил волосы.
– Имя, – потребовал я. – Мне нужно имя человека, которому он продал товар.
– Будет тебе имя, не парься, – сказали из гулкой темноты склада.
Хрясь вступил в круг света, созданный одинокой свечой. За ним шагали двое помощников. Один тащил ведро с морской водой.
Живорез не отличался высоким ростом – даже я был выше. Он другим отличался. Шириной плеч, например. Шея короткая, кисти длинные и подвижные, как у ваятеля. И он постоянно хрустел пальцами. Хрясь встал рядом и осклабился хищно и беспощадно.
– Еще чуть-чуть – и запоет. Выболтает все, как бухая прошмандовка.
Для пущей значительности он хрустнул большим пальцем.
Помощник шагнул вперед и вылил на Ателя ведро воды. Контрабандист отфыркнулся, а потом соль обожгла свежие раны, и он взвыл от боли. Второй помощник перебирал пыточные инструменты, – пока мы с Ателем беседовали, их отложили в сторону.
– Позовите меня, когда он будет готов, – с трудом выговорил я. – Я подожду снаружи.
И поплелся из задраенного склада, провожаемый гоготом Хряся.
Меня встретил солнечный свет – я даже зажмурился. Никак уже утро? Над башнями и крышами имперской столицы разливалось мягкое сияние. Илдрекка на рассвете казалась мирной и безмятежной, но я-то знал город слишком давно, чтобы обмануться. Молодцом, подружка, хорошо притворяешься!
На противоположной стороне улицы, подпирая спиной дверной косяк, стоял Бронзовый Деган.
– Ну как там? – поинтересовался он.
– Да никак.
И я махнул в сторону выползшего из-за горизонта солнца:
– Давно рассвело-то?
– Не, недавно. – Он широко зевнул. – Долго еще ждать?
Я не удержался и зевнул в ответ. Гнусно было – не передать.
– Черт его знает…
Деган хрюкнул и прислонился поудобнее. Он был выше меня на голову, широк в плечах, белокур и строен. Дверной проем занимал целиком. Во всяком случае, так казалось. Возможно, из-за одежды: свободный длинный плащ из зеленого льна поверх медового дублета, такие же свободные штаны и широкополая шляпа. Но не только. Непринужденная, уверенная повадка побуждала не задевать его даже в толпе. Ну и мечу находилось место. Окованные бронзой ножны болтались сбоку, и каждый мигом узнавал члена Ордена Деганов – древнего ордена наемников из древнего города. В братство избранных головорезов принимали только с очень хорошими рекомендациями.
Я скользнул в дверной проем, умостился на крылечке, залез в висевший на шее кисет и выудил два зернышка ахрами. Мелкие, с костяшку пальца, округлые и поджаренные дочерна. Я потер их в ладонях, чтобы напитались потом. В нос тут же ударил острый и кислый запах корицы, земли, дымка. Сердце заколотилось.
– Завтрак, – возгласил Деган.
Я вскинул голову:
– Чего?
– Я решил, что ты задолжал мне завтрак.
– Да ну?
Деган покосился и молча выставил три пальца.
– А, ты об этом? Ну да, тогда заслужил.
Деган фыркнул. Ателя Улыбашку выследил я. Вот только ходил он не один, а с тремя амбалами. Мне было с ними не совладать, а Деган их раскидал как котят. Без него я бы с той площади живым не ушел, а Улыбашка так бы и лыбился.
– Спасибо, – добавил я.
Я редко благодарю, хотя Деган мой друг. Ему эти слова без разницы – что сказал я их, что нет. Мы с ним давно вместе и много чего повидали на этих улицах, чтобы тратиться на любезности.
Деган пожал плечами:
– Тоска была, а не ночь. Мне хотелось размяться.
Я улыбнулся и только закинул в рот зерна, как от склада донесся приглушенный крик. Мы с Деганом глянули по сторонам, но воплей Ателя никто не слышал – или, по крайней мере, не горел желанием разобраться, в чем дело. Затем наступила тишина, и я содрогнулся.
Я собирался подержать зерна во рту и в предвкушении эффекта насладиться биением сердца, но вместо этого взял и разгрыз. Рот наполнился горько-сладким вкусом с дымком. Я быстро разжевал, проглотил и стал ждать прихода.
Накрыло быстро – как-никак, чистый ахрами. Я только что спал на ходу – и мигом ожил. В голове развиднелось, словно кто-то повымел из нее паутину. Да и напряжение спало. Спина расслабилась, перестало давить на глаза. Усталость никуда не делась, и пробежки по городу придется отложить, но измочаленным я себя больше не чувствовал.
Так что я выпрямился и поработал плечами. Я снова был спокоен, пульс выровнялся, глаза обрели прежнюю остроту.
Запихивая кисет за пазуху, я встряхнул его. Зерен осталось мало. Надо будет пополнить запасы.
Мы расслабились и приготовились ждать, сколько нужно. На складе снова завопили, но город оживал, и крики звучали глуше.
Действие ахрами стало ослабевать. Тут из склада вышел подручный Хряся и поманил меня. Когда я добрел до Хряся, тяга сошла на нет и я пришел в скверное настроение.
– Ну? – спросил я.
Хрясь мыл руки. Он споласкивал их до локтей в большом ведре, стоявшем на ящике.
– Вызнали имечко.
– И что?
– Приятно освежиться после долгих трудов. – Хрясь кивнул на ведро. – А то разогреваешься. – И он покосился на меня. – Сразу начинаешь ценить простые радости и удовольствия. Разве нет?
Я молчал. Понятно, куда он клонит, но пусть скажет сам.
– Соколики[1], например, – сообщил Хрясь. – Соколики – радость простая.
– Да неужели?
Он кивнул.
– Вот тебе что-то нужно, ты отсыпаешь соколиков и – р-раз – получаешь о чем просил. Чем нужнее, тем больше платишь.
Я тоже кивнул. Так и знал, Хрясь задумал меня развести.
– Проще некуда, – сказал я. – Вот только мы уже договорились о цене.
Хрясь замер над ведром. Я обратил внимание на красноватый оттенок воды.
– Я занимался им дольше, чем ожидал, – отрезал он. – И мне сдается, что ежели человек так упорствует, то слово его стоит дороже. Такие, как Атель, не упираются из чистого упрямства.
И он провел по воде пальцем.
– Хочешь знать, что он порассказал, – гони соколиков сверху.
– А иначе?
– Иначе он больше никогда и никому ничего не скажет, а имя останется при мне.
– Понятно.
Хрясь довольно осклабился:
– Вот и умница.
Он наклонился, чтобы умыть лицо.
– Еще бы, – согласился я.
Ухватил его за загривок и сунул головой в воду. И придавил как следует одной рукой, другой придерживая заходившее ходуном ведро.
Обычно я не против пересмотра условий – да к черту; с такими, как Хрясь, иначе никак. Круг всегда норовит отжать соколиков побольше. Но можно это делать по понятиям, а можно не по понятиям. В первом случае положено проявить уважение и соблюсти взаимный интерес. А во втором борзеют и выставляют всякие «иначе», если не заплатишь. Терпеть не могу накруток, когда не требую сам.
А Хрясь даже в притопленном виде вел себя шумно. Примчались помощнички – я их едва удостоил взглядом. И осадил:
– Кто первый сунется, тот покойник.
Тут они, конечно, резко приостановились: и хочется, и колется, и хозяина надо спасать, но как? Зыркали то на меня, то на Хряся, то друг на дружку.
Я сразу понял, что и не дернутся, раз стушевались.
– Валите отсюда.
Они не тронулись с места. Хрясь обмякал. Я поднял голову и посмотрел в глаза тому, что был поздоровее:
– Олени, что ли? Не знаете, кто я такой? Валите, вам сказано!
Громила втянул голову в плечи, развернулся и ушел. Второй стоял и прикидывал расстояние между нами. Я оскалился:
– Ну же, щенок! Давай, иди сюда!
Он тоже убрался.
А Хрясь тем временем дрыгался все слабее. Я вытащил его башку из воды – на чуть-чуть, буквально на полвдоха – и пихнул обратно. Потом снова вытащил и снова утопил. И так четыре раза. А потом отпустил и сделал шаг в сторону.
Хрясь рухнул на бок, прямо как был, с ведром на тыкве. Вода разлилась и вымочила его до нитки. Он отчаянно перхал, тело сотрясали конвульсии. Я опустился на колени и забрал у него кинжал. Хряся рвало водой и желчью.
– Имя, – потребовал я, когда он проблевался.
– Отвянь, паскуда, – сплюнул Хрясь.
– Это не имя, – возразил я, встал, уложил его мордой в лужу блевотины и придавил ногой, расплющив по ходу нос.
– Подумай еще.
Хрясь давился и пытался вывернуться из-под пяты. Я убрал ногу.
– Иокладия, – прохрипел он. – Ее зовут Иокладия.
Я поднял бровь. Старинное имя. На панели такое не встретишь.
– Кто такая?
– Не знаю. Атель не сказал.
– Что у них за дела? Это она покупатель?
– Не знаю. Может быть.
– Где ее найти?
Хрясь только помотал головой.
– Ну а рака? – осведомился я. – Ты узнал, где она?
Хрясь пытался встать на карачки. Руки-ноги дрожали, однако он явно приходил в себя.
– Он только сказал… что пришлось обменяться. Вроде как неожиданно.
– И он пустил в ход мою раку?
Хрясь покивал.
Сволочь какая!
– На что он ее обменял?
– А я знаю?!
К нему вернулась злость.
– Говнюк! – зашипел Хрясь, подняв на меня взгляд. – Мелкий говнюк! Ты чего творишь? С тобой братаны за это знаешь что сделают?
В ответ я приставил ему к щеке его же кинжал. Хрясь застыл, глядя на сталь. Острая. Потекла струйка крови, а я и не нажимал.
– Не надо переводить такие дела в личную, так сказать, плоскость, – посоветовал я. – Ты хотел меня нагреть, я не дался. Ничего личного, только дело. И хватит об этом.
Я медленно-медленно отвел кинжал от щеки и приставил к горлу Хряся.
– Но если ты все-таки приплетешь гильдию Живорезов, то это не понравится не только мне, но и Никко. А я уверен, что ты не хочешь огорчить Никко.
При упоминании Никко Хрясь побледнел. Никкодемус Аллудрус славился лютостью, которая особенно проявлялась в тех случаях, когда он считал себя обманутым. Не то чтобы кинуть меня означало кинуть и Никко, но наши интересы иногда совпадали. Не в этот раз, правда. Но я не собирался посвящать Хряся в нюансы.
– Мы пришли к пониманию? – спросил я.
Хрясь кивнул учтиво, насколько мог с кинжалом у горла.
– Ладно.
Я убрал клинок и пошел проведать Ателя, предоставив Хрясю очухиваться.
Мне, может быть, и казалось, что я обошелся с Живорезом излишне сурово, но эта мысль изжила себя при виде того, что осталось от Улыбашки. Когда я уходил, Живорез с подручными занялись ногами Ателя. Теперь передо мной лежал комок живого мяса – искромсанный, изодранный, изуродованный. Даже смотреть было больно. А самое мерзкое, Атель оставался в сознании… и смотрел на меня.
Я сдержал позыв на рвоту. Не из-за Ателя, нет. Не хотел Хряся радовать. Сделав глубокий вдох, я пригладил усы и бородку и шагнул к бочке.
Атель дышал тяжело, в горле клокотало. Один глаз заплыл, но второй следил за каждым моим движением. Я ожидал ненависти, или гнева, или безумия, однако Атель смотрел на меня совершенно спокойно. Не потому, что обессилел от боли или близился к беспамятству, – то был бесстрастный, почти безмятежный взгляд, под которым меня передернуло.
Встретившись с ним глазами, я сразу понял: Атель Улыбашка был отработанным материалом. Страдать сильнее мы его уже не заставим и ничего из него больше не вытащим. Похоже, он и имя это, Иокладия, выболтал ненароком. А может, нам просто повезло. Его взгляд говорил, что это не повторится.
Я присел, стараясь не испачкаться в крови. Он медленно прикрыл и открыл еще не заплывший глаз. Спустя мгновение я понял, что Атель подмигивал.
Я потянулся за своим кинжалом и обнаружил, что сжимаю в руке оружие Хряся. Атель проследил за моим взглядом, потом снова посмотрел на меня. Он улыбался, когда я перехватил ему горло.
Я отошел от бочки, Хрясь со своими ребятами уже ждали. Помощник снова наполнил ведро водой. Хрясь сбросил заблеванную рубаху, явив бугрящиеся мускулы и паутину старых шрамов. С головы и груди все еще текло.
– Глупо сделал, – сказал Хрясь.
Хрустнул сустав.
Я ничего не ответил – только положил ладонь на гарду рапиры и развернул голубоватую сталь к свету. Бравада, и ничего больше – против троих мне не сдюжить. Если повезет – продержусь, пока не подоспеет Деган.
Хрясь проследил за движением и улыбнулся:
– Дрожишь? И правильно, да только дело не в купании. – И он ткнул пальцем мне за спину. – Я про твое мясо у бочки. Зря ты его мочканул – я бы больше вытянул.
– Он выдохся.
– Это ты так думаешь. А я говорю, что нет. – Хрясь прицокнул языком и сплел пальцы. – Расход материала. Он бы запел, мясо такое, – (хрусть), – пока не вышла бы музыка.
– В музыке упражняйся без меня.
Что я ему, объяснять буду, как Атель на меня посмотрел? Хрясь обожал свою работу и не признал бы, что потерпел поражение.
– Приберитесь. И пусть тело найдут.
Хрясь нахмурился, но все же кивнул. Через пару дней труп Ателя попадется кому-нибудь на глаза, и на каждой руке будет не хватать безымянного пальца. На языке улицы это значит: «Продал своих». Давным-давно в империи отрубали ворам большой палец. Теперь мы, воры, рубим пальцы своим и метим их как предателей. Кто сказал, что мы не учимся у приличных людей?
Я отошел, а Хрясь и его ребята направились к трупу. Я проследил за ними – мало ли, вдруг набросятся, – а потом вернулся к тому месту, где мы с Хрясем «беседовали». Вещи Ателя кучей лежали в луже воды. Я поднял мокрые тряпки и подержал на вытянутых руках, чтобы стекло.
Фонарь они забрали. На ящике теплилась свечка. Я разложил вещи Ателя там же и стал смотреть на пламя, раздумывая.
Ночное зрение – это и благословение, и проклятие. Да, я хорошо вижу в темноте. Почти как кошка. В глухом проулке, на крыше, при слежке во мраке ночи сей странный дар моего отчима, Себастьяна, часто оказывался благом. Но сейчас естественный свет был опасен: один неосторожный взгляд – и я на время ослепну. Мое ночное зрение могло обернуться неприятностями.
Поэтому я медлил, боясь разоблачения. Как объяснить, зачем я копался в Ателевых вещах в полной темноте? Нет, карты лучше не раскрывать. Из всех, кого я знал, в темноте ориентировался лишь Себастьян, который отказался от своего дара в ту ночь, когда провел ритуал и передал его мне. С тех пор прошло много лет, я посвятил в тайну только троих и не собирался вводить в этот круг избранных Хряся с его подручными.
Нет. Я был бы рад отойти в темный угол и посмотреть, как засветятся слабым янтарным светом вещи Ателя, но не хотел рисковать.
Я поднес свечку к вымокшим тряпкам. Уже обыскивал, но не особо тщательно. Я больше надеялся на допрос. Теперь мне остались только имя и хладный труп контрабандиста.
Начал я с одежды – отжал ее и принялся ощупывать: не зашито ли чего в прокладке шва, нет ли потайных карманов. Простучал на предмет тайников каблуки. Ничего. В кошельке нашлась мелочь: три медные совушки, серебряный соколик и поцарапанный свинцовый ромб. Знак паломника времен моего деда. На нем были выбиты три символа императора, по одному на каждое воплощение. Владелец жетона, кем бы он ни был, совершил полное имперское паломничество – немалый подвиг, добрая тысяча миль. Теперь ходили другим путем, так как маршрут сместился императорским указом из-за пограничных войн, и такие знаки стали редкостью. Я ссыпал монеты в кошель – пусть достанутся Хрясю с ребятами, а ромб забрал себе.
Содержимое наплечной сумки тоже не изменилось: трубка, две тонкие свечки (сломанные), кожаный кисет и кусок заплесневелого сыра. Я решил идти до конца, разобрал трубку и раскрошил сыр. И высыпал все из кисета на ящик. В трубке обнаружилась одна зола, сыр давно высох, а в кисете я нашел мелко нарезанный табак и три узкие, перекрученные полоски бумаги – фильтры для трубки.
Вывернув сумку наизнанку, я прощупал подкладку и для очистки совести распорол швы.
Ничего.
Проклятье!
Я прислонился к ящику и уставился во тьму. За моей спиной подручные Хряся ворчали и ругались, волоча что-то тяжелое. Вероятно, труп Ателя. Потом меня кто-то позвал.
– Дрот?
Это был Деган.
– Я здесь, – откликнулся я.
Он долго пробирался во мраке, наталкиваясь на бочки и ящики. Потом я увидел, что вместе с ним приближается какое-то свечение. Наверное, он прихватил фонарь из тех, которыми пользовался Хрясь. Я зажмурился и быстро повернулся спиной, хотя глаза успело обжечь. Здесь было достаточно темно даже со свечкой, чтобы включилось ночное зрение.
– Ну что? – спросил он, подойдя поближе. – Узнал что-нибудь?
– Имя, – ответил я, усердно моргая; глаза негодующе полыхнули болью в последний раз и вернулись к обычному зрению. – Иокладия.
– Старинное, – заметил Деган.
Я согласно кивнул.
– Знаешь кого похожего?
– Не, не слышал.
Я снова кивнул. Хорошего понемногу.
Деган ждал, я помалкивал.
– Скажи, что это не все, – подал он голос.
– Это все.
Деган поставил фонарь на ящик и потер переносицу.
– Вечная история. Почему с тобой не бывает иначе?
– Может, везет?
Деган не улыбнулся. Я вздохнул и взял фонарь.
– Уходим, – сказал я, разворачиваясь. – Пахнет, как…
И застыл на месте.
– Вот черт!..
Рука Дегана неуловимым движением скользнула к мечу.
– Что стряслось?
Я поставил фонарь обратно на ящик и наклонился. На обрывке бумаги, скрученном для фильтра, было что-то нацарапано. Какой-то рисунок.
Я поднял бумажку и аккуратно расправил. Нет, это не шалости освещения. Чернилами был выведен символ «пистос», а рядом – куча других, произвольно намешанных. «Пистос» значит «реликвия». А рядом символ «иммус», означавший «император».
Деган заглянул мне через плечо, всмотрелся в каракули.
– И правда везет, – хмыкнул он.

2

Я держал бумажку под углом и подальше, чтобы лучше видеть на солнце, которое светило в спину. Клочок шириной с безымянный палец и чуть длиннее ладони испещряли тонкие линии, странные углы, точки и загогулины, но только левую половину. Правая оставалась чистой. Среди них затесались символы «пистос» и «иммус». В остальном это смахивало на следы мух, вылезших из чернильницы.
– Тележка, – донесся справа голос Дегана.
Я поднял взгляд и чуть не врезался в тележку булочника. Я шагнул в сторону, но поздно – задел ее бедром. Буханки и булки подпрыгнули, а пекарь нахмурился и проверил, не слямзил ли я чего.
– Странно, что ты меня предупредил, – заметил я, когда поравнялся с Деганом, потирая ушибленное место.
– Не хотел, – отозвался Деган. – Но пожалел булочника. Не стал ради забавы портить ему день.
– Знаешь, что про друзей говорят?
Деган рассмеялся.
Мы шли через Длинный кордон. Малые доки и склады остались далеко позади, и в воздухе еще витал запах моря, но с каждым шагом усиливался земной, который источался уличной грязью, взопревшими работягами, женщинами, спешившими к фонтанчикам для питья, и, разумеется, свежим хлебом. Ватаги детей лавировали между тележками и путались под ногами, добавляя суеты и без того запруженной улице. Я заключил, что примерно четверть из них занималась серьезным делом: воровали с прилавков, срезали кошельки и выслеживали жертв для старших товарищей.
Здесь проходила граница владений Никко, а также моих; то и дело попадались члены Круга: вот Щипунья с ловкими ручками и крохотным острым ножиком; вот Хвосторез в обязательном длинном плаще, чтобы прятать мечи и шпаги, похищенные с чужих поясов. А вот и Болтун – надувала, мастер заговаривать зубы и обирать дурачье, а также масса прочего жулья. Повсюду сидели и трясли чашками для подаяния Мастера-Чернецы, выставившие перед Светляками свои фальшивые увечья. Иные украдкой кивали мне, но большинство занималось делом и ни на что не отвлекалось. Я поступал так же.
Деган откашлялся.
– Ну?.. – молвил он и показал на бумажку, которую я так и держал.
– Ум за разум заходит, – буркнул я, свернул ее и сунул в кисет с ахрами. – Может, код. Может, шифр. А то и вовсе, черт побери, простая бумажка для трубки…
– Простая бумажонка, на которой помянута имперская реликвия? – усмехнулся Деган. – Обалдеть можно.
– Там написано «император» и «реликвия». Но это еще никак не «имперская реликвия».
Деган лишь выразительно промолчал.
– Ну ладно, – сдался я. – Я тоже не верю в такие совпадения. Но тут одно действительно непонятно…
– Только одно?
– По-настоящему непонятно только одно, – настойчиво повторил я. – С чего вдруг Атель так уперся?
– Ах, это, – сказал Деган.
– Вот именно.
Охота за реликвиями считалась делом небезопасным даже по нашим меркам. В империи не жаловали граждан, которые крали святыни, не говоря уже о сбытчиках краденого. С ними, если ловили за руку, не церемонились. Это считалось менее тяжким преступлением, чем покушение на убийство императора, но более серьезным, чем осквернение императорской гробницы. Профессионалы знали, что ждало их в случае поимки, и снисхождения не чаяли.
Отчасти поэтому я старался с ними не связываться, но Атель превратил это ремесло в искусство. Он прославился тем, что нашпиговывал колбасные кишки молитвенными свитками, заливал оливковым маслом и провозил в кувшинах святую воду, а кушак от ризы наматывал на голову, как тюрбан. Но он предпочел спалить древний, четырехсотлетний трактат о божественности императора, чем отдать его Кающимся Братьям – имперским сыщикам, охотящимся на святокупцев. Атель умел рисковать, но никогда не делал этого понапрасну. И очень хорошо знал, что почем. Зачем он уперся так, что даже Хрясь его не расколол?
– Почему Атель молчал? – произнес я вслух. – Какой в этом смысл?
– Деньги? – предположил Деган.
Я помотал головой:
– Реликвия ценная, но Атель, как только мы его взяли, сразу понял, что ему конец. Так зачем молчать? Мертвому соколики ни к чему.
– Может, из мести?
– В смысле?
– Ты все равно его кончишь – зачем колоться? И он подумал: все равно помирать, так пусть хоть утрутся напоследок.
– Это не похоже на Ателя, – возразил я.
– Будет похоже, Дрот, когда приставят нож к горлу.
– Может быть, – сказал я, – но Хрясь его так обработал, что не до мести. Терпеть такую боль из мелочности? Не знаю, не знаю.
– Если человек мелочный – вытерпит.
Я вспомнил предсмертный взгляд Ателя.
– Нет, он был далек от мелочности, – проговорил я.
Деган вздохнул:
– Ну ладно. А как насчет верности?
– Он же из наших! – расхохотался я.
– Я знал пару человек, которые умели держать слово, – покосился он на ходу. – У некоторых это даже в привычку вошло.
– Им же хуже, – парировал я сухо.
И поискал глазами Кентов. Найдется ли хоть один, кто сунется под нож за товарища, не говоря уж о местном Тузе? И выдержит все, как выдержал Атель?
Давным-давно – возможно. Во времена Короля-Тени. Когда во главе Круга стоял Исидор и власть его над преступной империей, что тенью расползалась под империей настоящей, была абсолютной. О том, как он выковал из нашего отребья и мелких царьков железную организацию, ходили легенды. С каждой кражи он получал долю; не было аферы, в детали которой он не вникал; не было предателя и врага, которые не поплатились. Брат не крадет у брата, сказал Исидор, и так оно даже и было, пока нас не заметила империя – точнее, император.
Император Люсиен относился к власти с маниакальной ревностью. Стерпеть, что кто-то покусился на королевство – пусть даже теневое – в пределах его личной империи, он не мог. Всякая власть исходит от императорского престола, а присвоить себе власть меньшую без разрешения высшей есть покушение на право самодержца. И вот старевшее воплощение владыки создало орден Белых Кушаков, ищеек, подчиненных лично ему. Золотые Кушаки, гвардия, и Кушаки Черные, легионеры, у него уже были. Эти Белые наводнили улицы Илдрекки, ведя за собой имперских легионеров. Кентов вешали скопом, и виселицы напоминали яблоневые сады. Те, кому не нашлось веревки, валялись на улицах. Выреза?ли целые семьи – за то, что кто-то из домашних жил по законам Исидора внутри империи. Исидора возили по улицам и кромсали день и ночь напролет. А имперские маги не давали ему умереть – чтобы все смотрели и мотали на ус.
И это возымело успех. Прошло двести лет, а Круг оставался раздробленным. Короля сменили мелкие паханы, постоянно воевавшие друг с другом. Даже Серые Принцы были слабым подобием Исидора, хотя давно стали фигурами легендарными, благо под их рукой собирались целые теневые армии, им подчинялись люди в десятках преступных обществ – выполняли приказы, принимали заказы и отчитывались перед своими покровителями. Никто не знал, сколько дел совершалось по их воле и сколько отстегивалось в их многочисленные фонды, но никто и не сомневался, что их власть велика. Серые не контролировали определенную территорию, и даже штаб-квартир у них не водилось. Но каждый из нас слышал их имена: Тень, Госпожа Танца, Клешня, Одиночество, Дудочников Сын, Щур и Щиток. А также знал, что лучше держаться от них подальше.
И все же изобретательные и могущественные Принцы не шли в сравнение с Исидором – жалкие тени, зыбкие отражения. Ни гордости, ни центрального руководства у Круга не осталось. Поэтому я подумал: нет, нашему брату не выдержать допрос Хряся из чувства верности или чего-то подобного. Процент не заплатят, а прочее никого не интересует – кроме, похоже, Ателя.
– Ладно, – сказал я. – Допустим, что Атель действительно молчал из чувства долга, хотя я лично в это не верю. Но предположим. Тогда остается вопрос: кому он был верен? Он же контрабандист. На себя работал. Ради кого контрабандист пойдет на такие пытки?
– Ради Иокладии?
Опять это имя. Я раздосадованно помотал головой:
– Ну, возможно. Но кто она такая? Уж точно не Тертый Калач, иначе мы бы о ней слышали.
– А кто тебе сказал, что она из Круга? У Ателя могла быть другая причина.
– Да, и серьезная, раз он продержался у Хряся целую ночь.
Какое-то время Деган смотрел себе под ноги.
– А может, родственница? – предположил он наконец.
– Родственница? Ателя? В смысле – сестра или что-то вроде этого?
– Или мать. Или возлюбленная.
Я помотал головой.
– Да нет, чепуха.
– Ну для тебя-то – конечно.
Я хотел огрызнуться, но прикусил язык и вымученно пожал плечами. Нет, меня так просто не возьмешь. Если Деган желает поговорить о моей сестрице, то пусть, черт его дери, сам потрудится назвать ее имя. Я – не буду. И вместо этого я произнес:
– Ты вроде говорил, что я тебе завтрак должен?
– Меняешь тему?
– Нет, долги отдаю.
– То-то же, – улыбнулся Деган.
Я быстро прикинул:
– Сегодня День Сокола. Значит, пора наведаться к Мендроссу.
Деган поглядел на небо.
– Не рановато для визитов?
– Часов на восемь, – согласился я. – Но я тут понял, что людей надо время от времени удивлять, чтобы не расслаблялись. А с утреца и товар посвежее.
До площади Пятого Ангела мы добрались буквально за полчаса, если не быстрее. Здесь раскинулся базар aрииф – лабиринт лотков, навесов и толп на пятачке вдвое меньше нужного. Рынок славился дешевизной и вкуснейшей уличной едой. Над площадью висела густая кисея из дыма и пыли, волнами колыхался зной. Под этим мутным покровом пестрели навесы, в чересполосице света и тени ярко вспыхивали краски, сновали покупатели, и этот шумный базар был отражением империи, многолюдной и разношерстной, где собрались все: от коренных илдрекканцев, охочих до дешевизны, до беженцев с джанийской границы.
А над толпой нависал покровитель площади – Ангел Элирокос. Когда статую Простителя устанавливали на ее верхотуре, она, должно быть, радовала глаз тонкой работой и красками. Но прошли века, и краска облупилась, обнажив серый мрачный камень; одна рука давным-давно отвалилась, зато другая до сих пор традиционно указывала на север. Если бы не изображения спасенных душ подле пьедестала, старина походил бы на увечного попрошайку.
Мне эта статуя всегда нравилась.
Мендросс со своим лотком расположился у самого пьедестала Ангела, где заканчивалась тень. Когда мы подошли, он объегоривал покупательницу. Пока они пререкались, мы с Деганом принялись угощаться всем подряд. Мендросс воспринял это как должное, но женщина возмутилась:
– Так вот почему ты такую цену ломишь! Чтобы дружков задарма кормить?
Мендросс сердито зыркнул на нас из складок и щек, а к ней обратил сахарную улыбку:
– О нет, сударыня! Эти милые люди просто снимают пробу для своего господина, почтенного Пандри, шеф-повара Внешнего имперского Двора!
Та смерила нас взглядом и не прониклась. Я хорошо ее понимал: ночь выдалась бурной, но я сомневаюсь, что нас даже в лучшем виде подпустили бы ко Двору, не говоря уже о кухне.
– Тьфу! – Она плюнула и пошла прочь.
Деган зачерпнул горсть великолепной горной земляники и попробовал.
– Шеф-повару понравится, Дрот. – Он смолотил еще одну ягоду. – Да скользнут они беспрепятственно по его трижды благословенному пищеводу!
– Вовремя, ничего не скажешь, – буркнул Мендросс. – Я ее почти уболтал.
Я небрежно отмахнулся и подступил к нему ближе. Нас разделяла только корзина с фигами.
– Не скули, получишь ты свои чертовы две совы.
– Четыре. И ты пришел рано.
– Три. И да, я пришел рано.
– Стой здесь. Я не успел подготовиться.
Торговец пошел вглубь лавки и начал имитировать поиски. Я забавлялся тем, что кидал фигу за фигой базарным оборванцам. Деган молча ел и наблюдал за толпой.
Мендросс вернулся.
– Э-хе-хе, – пропыхтел он. – Дела-то идут из рук вон плохо…
И сунул за большую бутыль маленький кошелек. Я взял его не спеша, давая время соглядатаям убедиться в состоявшейся передаче.
– Кому сейчас легко? – отозвался я. – Ничего личного.
Мендросс опять посмурнел:
– Да, конечно. Ничего личного, только бизнес.
Он сплюнул на сторону.
Кошелек был набит не монетами, а камешками и фруктовыми косточками. Это делалось для отвода глаз, если кто-то из Круга полюбопытствует. И разговор велся ради того же. На самом деле Мендросс был Ухом и работал на меня.
Я улыбнулся его спектаклю и потянулся к финикам. По ходу осмотрелся: никто не задерживался у лотков дольше, чем было нужно, а потому я коротко кивнул торговцу, словно финики похвалил. Тот склонился над прилавком и принялся перекладывать апельсины. Наши лица сблизились.
– Никкодемус хочет тебя видеть, – сообщил Ухо, чуть шевеля губами.
– Зачем?
Мендросс покачал головой и отложил в сторону подгнивший апельсин.
– Не знаю. Вызывает, и все.
– Как срочно?
Он чуть пожал плечами.
Я задумался. Никко мог вызвать меня для чего угодно – пресечь какие-то слухи, а то и взяться за новое дело. Так или иначе, до дома и кровати я доберусь не скоро, а мне туда хотелось отчаянно.
Я вздохнул и взял апельсин. Мне нужно выспаться. Не хочу я ни слухи пресекать, ни Кентов видеть.
– Значит, о важности ничего? – спросил я.
– Ничего.
– Ладно. – Я проткнул кожуру ногтем. От острого сладкого запаха защекотало в носу. – Передай, что мне нужно… нет, я должен закончить одно дельце. Приду вечером, как все улажу.
Ответ не блестящий, но задницу я прикрою, пока не дойду до Никко.
Мендросс проводил апельсин преувеличенно горестным взглядом и кивнул, как бы смиряясь с потерей. В переводе это означало: доложу. Я с трудом подавил улыбку – Мендроссу на сцену надо с таким талантом.
– Еще новости есть? – спросил я.
– Разборки в Десяти Путях.
Я фыркнул:
– В Десяти Путях вечно разборки.
Это была дыра, которую никто толком не контролировал. Никко имел там небольшой интерес – как и несколько других Тузов.
– Давай угадаю: пара бригад порезвилась на чужой территории и ощипала кого-то из клиентов Никко. А теперь этот клиент жалуется, потому что платил за крышу. Так?
Мендросс бросил перекладывать апельсины и уставился на меня:
– Драки не было, но в целом ты прав. Зачем я рассказываю, если знаешь?
Я криво усмехнулся. Как не знать – сам оттуда. Из Десяти Путей.
И я оторвал от апельсина несколько долек. По ладони потек сок.
– Еще что-нибудь?
Мендросс наклонился над горкой фиников.
– Люди болтают, – прошептал он, – что Никко пасут.
Я застыл, не донеся дольку до рта. Там разом пересохло.
– Пасут?
Это плохо. Шпионов никто не любит, но Никко они приводили в поистине небывалую ярость. Достаточно было намека на то, что кто-то из Тузов заслал к нам крота, – и все, Никко шел вразнос. А когда Никко шел вразнос, он камня на камне не оставлял, пока не находил гада, – ему хватало слуха или намека.
В такой обстановке под подозрением мог оказаться любой, даже люди вроде меня, которые отслеживали сплетни и стукачей.
– И громко поют?
– Пока тишком.
– А кто погнал волну?
Мендросс пожал плечами:
– Кто-то кому-то сказал, что кто-то еще говорил, будто его дядя знает Резуна, который как-то подслушал, как муж сестры говорит какому-то парню…
– Это не тишком, – с облегчением выдохнул я. – Это, зараза, почти молчком.
– Думай что хочешь, но слух уже пару дней как ходит. Ты меня знаешь: если люди болтают один день, другой, то я докладываюсь.
Я одобрительно кивнул и закинул апельсиновую дольку в рот. Громко или тихо, но слух пошел и рано или поздно может дойти до Никко. А если он взбесится, то плохо придется всему и всем, в том числе моему душевному здоровью. Но главное – промыслу.
– Ты не слышал, чтобы заваривалось что-то крупное? – спросил я.
– Нет, – покачал головой Мендросс.
– Может, прибили какую шишку?
– Не было, нет.
– Чужаки к нам не лезли? На территории Никко все путем?
– Вроде да.
– Вот и я ничего такого не слышал, – подытожил я. – И потому думаю, что это пустая болтовня. Шпика слишком трудно подрядить, чтобы размениваться на мелочовку, а ничего другого не происходит. Шпику незачем палиться на ерунде.
– Может, он лажанулся на ровном месте? – предположил Мендросс.
– В таком деле не лажают. Не забывай, что речь идет об организации Никко. Любой шпион, ежели он не совсем придурок, будет сидеть тише воды ниже травы. Да к черту, я Никко сведения сливаю, а сам дрожу, как представлю, что будет, если он что-то унюхает!
Мендросс подумал и пожал плечами:
– Тебе видней.
Еще бы! Конечно видней. Но Мендросс был прав в одном: на такое нельзя закрыть глаза. Я еще раз окинул взглядом базар и принял решение.
– Может, все это пустое. Или подстава, – проговорил я и съел еще дольку. – Может, кто-то сводит старые счеты.
Или готовится начать войну за власть. Смятение в рядах – отличный отвлекающий маневр.
– Пусти слух, что все это чушь собачья. Если заткнутся – отлично. А если нет – дай мне знать.
Черт, лучше бы заткнулись, иначе мне придется искать источник, пока не дошло до Никко.
– Я постараюсь.
И Мендросс передал мне остальные новости, пока я заканчивал завтрак. Что-то я отложил на потом, но большая часть была ерундой. На улицах не происходило ничего особенного.
Разговор подошел к концу, и я демонстративно вытер пальцы о полотенце, свисавшее с лотка.
– Рицце поклон, – сказал я, взял фигу и взвесил ее на ладони.
Мендросс довольно кивнул и отступил на шаг. Я поднял руку и запустил в него фигой. Она пролетела в паре дюймов от лица.
– И больше не пудри мне мозги! – рявкнул я, чтобы все слышали.
Мендросс угодливо согнулся и забормотал извинения. Мы с Деганом развернулись и пошли прочь. Я напустил на себя наглый и развязный вид.
Едва базар остался позади, я перестал выступать гоголем и взял черепашью скорость.
Деган зевнул и почесал подбородок.
– У тебя еще есть дела?
Я посмотрел на небо. Солнце стояло вызывающе высоко – четыре часа как взошло. Мне очень хотелось заползти в темную нору, но предстояло встретиться с одним человеком, и сейчас наступило самое время.
– Ага, – отозвался я. – Дела еще есть.
– Я тебе нужен?
– Нет.
– Ну и отлично, я все равно бы не пошел.
– Тогда, пожалуй, нужен.
– Не борзей.
И Деган, не дожидаясь ответа, смешался с толпой и почесал к дому. Клянусь, он еще и насвистывал. Урод!
Я посмотрел ему вслед и пошел в противоположную сторону. Мне нужно было поговорить о клочке бумаги.

3

Балдезар был Фальшаком, то есть читал и писал на старинных и современных языках, а также был мастером по изготовлению подделок и копий. Еще он числился главным писцом и держал лавку в квартале, граничившем с моим собственным. Работал он с размахом: в мастерской под его беспощадным надзором трудилось с дюжину учеников и поденщиков. Балдезар ни за какие деньги не разглашал содержание вверенных ему документов, но с удовольствием подделывал и копировал все, что приносили.
В лавке было светло, все занимались делом. Окна нараспашку, панели крыши тоже раздвинули, впуская солнечный свет. Этаж был занят высокими конторками – большей частью с оригиналами и копиями, но за некоторыми налоями шла работа штучная. Там корпели над бумагами самые умелые писцы и иллюстраторы. И каждая страница, каждая строчка могла бы войти в историю искусств.
Я глубоко вдохнул, смакуя запах чернил, краски, бумаги и мела. Вот он, любимый аромат знания, истории. Неважно, что там копировали – сказания или описи. По мне, так воздух этой лавки пропитался подлинным волшебством.
– Что-то ты рано, Дрот, – сказали рядом.
Я обернулся: ко мне направлялся Ликоннис. В пухлых лапах зажат пергаментный свиток, а в глазах – добродушная усмешка. Ликоннис был выше меня – дело нехитрое – и сложением больше смахивал на фермера, чем на писца. Широкие плечи, толстые руки и ноги, короткая шея и приветливое, располагающее лицо. Мне всегда становилось неловко в его присутствии. Я не привык иметь дело с кристально честными людьми.
– Не выспался? – спросил поденщик.
– А что, заметно?
– Боюсь, что да. – Ликоннис махнул в сторону своего стола, находившегося в задней части мастерской. – Хочешь, табурет придвинем, я как раз очередную главу закончил.
– Про Четвертое Регентство?
– А какую же еще?
Я облизнулся – соблазнительно. Очень. Четвертое Регентство – тот самый период в имперской истории, когда легенда смыкалась с реальностью. Именно тогда очередное воплощение Стефана Дорминикоса оказалось под вопросом, а душевное здоровье императора впервые пошатнулось.
К тому времени император правил уже лет двести – в той или иной инкарнации. Конечно, не сравнить с шестисотлетним юбилеем, который мы недавно отмечали в Илдрекке, но и тогда уже воля Ангелов проявилась четко и ясно: вот избранный, который будет вечно возрождаться как наш император. Точнее, он представлял собой Вечный Триумвират, ибо душу правителя разъяли на три части и он мог возрождаться в одном из трех: Маркино, Теодуа и Люсиене. Одно воплощение сменяло другое раз в поколение и так хранило покой империи. Так повелели Ангелы, и быть посему.
Но это не означало всеобщей радости.
Как все мы, Стефан Дорминикос родился обычным смертным, и люди помнили об этом. И если человек родился и даже возродился, то разумно было предположить, что он мог и умереть. И Стефан умирал – даже несколько раз. Вот почему императоры назначали Регентов, которые правили страной после смерти очередного владыки и до того, как обнаруживали его новое воплощение. Во Второе и Третье Регентства императора долго не было из-за придворных интриг и прочих грязных махинаций. Тем не менее с Четвертым Регентством вышло иначе: случилось моровое поветрие, унесшее жизни двух воплощений Стефана – одного за другим. Никакого насилия, оба умерли от естественных причин, но и к такому империя была подготовлена. Тем удивительнее был последовавший хаос.
Поскольку два воплощения Стефана умерли, кто-то – никто не знал, кто именно, – задался вопросом: а что, если погибнут все три? Возможно ли возрождение? Известно, что всякий раз, когда император умирал, его новое воплощение уже здравствовало в каком-то уголке империи, за исключением самого первого раза, когда скончался и отошел к Ангелам собственно Стефан. В священных императорских писаниях намекалось, что если император исчезнет с лица земли, то жди беды, но никто не знал, как толковать эти строки – как апокриф или пророчество?
Естественно, нашлись желающие выяснить. К несчастью для Стефана, эта мысль посетила его Регентов.
Так начались войны эпохи Регентства: восемьдесят лет и один год игры в кошки-мышки между узурпаторами и многочисленными воплощениями Стефана Дорминикоса. Люсиен умирал дважды – сначала от чумы, потом от ножа в спину. Маркино скончался от той же чумы, что и Люсиен, еще в колыбели. Теодуа зарубили, когда он повел армию на Илдрекку. На шестьдесят четвертом году Четвертого Регентства наместники объявили, что в живых не осталось ни одного воплощения Дорминикоса.
Императоры почили в бозе.
А через семнадцать лет Маркино доказал их неправоту и вырос словно из-под земли, да не один, а с армией, представьте себе, Джана. Дальше началось самое интересное.
– Ты уже дошел до времени Очищения? – спросил я.
По пути из Джана в Илдрекку Маркино приказал войскам уничтожить изображения своих прежних воплощений – все до единого. Он назвал это «очищением» храмов: дескать, после регентских войн стране необходимо начать все с чистого листа. Другим его ипостасям происходящее не понравилось. Они не хотели быть стертыми без их ведома. Это положило начало многовековому раздору между воплощениями императора. Ликоннис как-то обронил, что обнаружил новый источник, способный пролить свет на подлинную историю того времени, но не стал особо распространяться.
Вот и сегодня он предпочел держать язык за зубами. Ликоннис изобразил хитрую улыбку – по крайней мере, попытался. С таким лицом лучше и не пробовать.
– Не скажу, – заявил он.
– Еще бы ты рассказал.
Я мог поднажать, благо Ликоннис обожал распространяться о своей работе, но не стал. Вместо этого я вздохнул:
– Увы, мне бы очень хотелось прочесть, но я пришел к твоему хозяину. По важному делу.
Лицо Ликонниса затуманилось.
– В таком случае, не смею мешать.
Он не вникал в детали наших отношений с Балдезаром, но был достаточно смышлен, чтобы понимать – меньше знаешь, крепче спишь.
Я прошел через всю мастерскую и стал подниматься по узкой винтовой лестнице на галерейку. Балдезар ждал меня наверху.
– Юный Ликоннис не одобряет твое ремесло, – увы, нет у вас тут взаимности… – просипел Балдезар, и каждое слово казалось сухим и хрупким, как окружавшие нас пергаменты.
– Скорее, твое сотрудничество, – отозвался я.
– Наверняка.
Главный писец развернулся и медленно пошел к дверям в свой кабинет.
– Но поскольку мнение подчиненных мне абсолютно неважно…
Фраза слетела на пол незаконченной, и Балдезар перешагнул через нее.
Я быстро оглядел накопленные материалы. Тома и свитки заполняли каждую щель между окнами галереи, а полки высились до потолка. Многие представляли интерес лишь для писцов, однако здешнее собрание историй и рассказов неодолимо притягивало меня – их хватило бы на века. Балдезар давал мне книги на дом, но с неизменным ворчанием и за большие деньги.
– Ничего не трогать, ничего с полок не снимать, – мрачно предупредил он.
– Следи за базаром, Фальшак, – ощерился я.
– Как не следить? Это моя работа. А у тебя другая, господин домушник.
– Я уже сто лет по хатам не шарюсь.
Балдезар фыркнул, но возражать не стал.
И мы прошли в его кабинет. Главный писец принял позу монарха за огромным письменным столом, а я устроился в тесном кресле напротив. Ставни открыли, было солнечно, однако стеклянные окна держали затворенными, чтобы уберечься от пыли и уличного шума. В каморке было светло, тепло и уютно. Я не оценил атмосферы, раззевался и громко чихнул.
Солнечный свет бодрит или хотя бы оживляет, но Балдезару он лишь заострил лицевые углы. Заляпанная чернилами туника топорщилась так же, выдавая кожу и кости под ней. Балдезар изучал меня из-под полуопущенных век.
– Надеюсь, ты пришел не насчет заказа, – строго заметил он. – Я же говорил: будет готово только на следующей неделе. Мне еще льняной бумаги не прислали с мельницы.
Я отмахнулся:
– Нет, я не за этим. Спешить некуда.
Речь шла о ксиве для сестренки, но той не вредно и подождать. Может, научит терпению, хотя вряд ли.
– Меня интересует твое мнение по поводу одной вещи.
Писец кивнул, будто понял с полуслова. Возможно, так оно и было. В конце концов, это был Балдезар.
Я порылся в мешочке с ахрами и вытащил клочок бумаги из кисета Ателя.
Брови Балдезара взметнулись домиком. Потом опустились.
– Позволишь?
Он потянулся паучьими пальцами. Я передал ему бумажку, и он поднял ее к свету.
– И в чем вопрос? – спросил он после долгой паузы.
Бумажку я дал, но все равно колебался. Чутье подсказывало, что чем меньше людей знало об этом деле, тем лучше. Мне пришлось напомнить себе, зачем я сюда явился.
– Надеюсь, что это шифр и ты его знаешь, – ответил я.
– Шифрованное послание?
Я кивнул.
– Где ты это взял?
Я красноречиво промолчал, смерив Фальшака взглядом.
– Я спрашиваю только потому, что происхождение документа поможет…
– Неважно, где взял, – отрезал я. Уставши, я теряю всякое терпение. – Важно твое мнение.
– Понятно. – Балдезар задумчиво потер бумажонку меж пальцев. – Ты знаешь, что это за клочок?
– Гнилой базар, Фальшак, и харэ? сепетить, Тертого из себя не строй.
Балдезар брезгливо скривился:
– Дрот, я знаю арго, но слышать его не желаю. Будь так добр, выражайся на приличном имперском или проваливай.
Я резко подался вперед в своем кресле и в последний момент удержался, чтобы не вскочить. Балдезар вытаращился, отшатнулся и чуть не опрокинулся.
А я сделал медленный глубокий вдох. И такой же выдох.
– Ладно, – проскрежетал я. – Скажу на простом и понятном имперском языке вот что: мне не нравится эта бумажка. И даже бесит. И у меня весь день пошел наперекосяк из-за нее же, и я сильно подозреваю, что не последний. Мы оба знаем, чем это пахнет, и я настоятельно советую тебе, Балдезар, поделиться твоими соображениями. Иначе тебе не понравится не только арго.
Писец открыл рот, закрыл и кашлянул.
– Шифр, говоришь? Интересно.
Он положил бумажку на стол. Через минуту его пальцы успокоились. Балдезар повертел полоску, изучая со всех сторон, потом перевернул текстом вниз. Погладил бумагу, помычал и откинулся в кресле.
– Не знаю.
– Что?
Писец примирительно выставил ладони.
– Мне незнаком этот язык, если это язык. В значках нет никакой системы. Это не похоже ни на шифр, ни вообще на текст.
Я встал и склонился над столом.
– Вот «пистос», а вот «иммус», – показал я. – А вот значки повторяются – тут, и тут… и вроде бы тут? А здесь и здесь по паре. Может, это фрагменты обычной сефты?
– Не все, Дрот, пишут имперскими символами.
Не все, да. Всего-навсего большинство жителей империи.
– Ладно. А что, если это штуки, которыми пишут в западных королевствах-сателлитах?
– Буквы, что ли?
– Ну да, буквы.
Балдезар испустил долгий вздох.
– Вполне возможно. Или миниатюрист упражнялся. Или ошибки стирали, да не выскребли. Или пробовали печатать этой дурацкой новой машиной. Но шифра, Дрот, я здесь не вижу. Это просто чьи-то каракули. – И он щелкнул по бумажке. – Не стоит угроз, – добавил он, комкая полоску.
Я протянул руку:
– И все равно…
Балдезар разжал пальцы, посмотрел на бумажку и протянул ее на ладони. Я положил клочок обратно в кисет. Подняв глаза, я обнаружил, что Балдезар рассматривает меня.
– Ты уверен, что этот обрывок так важен?
Черт, конечно же нет. Может, это и правда обычный клочок бумаги для трубки Ателя или мусор, который завалился на дно его кисета. Но это была единственная вещь, которую мне удалось раздобыть у него не под пыткой. Атель мог солгать даже перед смертью, а мне требовалось хоть чем-то подтвердить или опровергнуть его слова. Бумажка была пусть жалкой, но единственной зацепкой.
Поэтому естественно, что я солгал Балдезару.
– Абсолютно уверен.
Писец побарабанил пальцами по столу.
– Сдается мне, – молвил он, – что я смогу переложить это дело на коллегу, который больше смыслит в таких вещах. Не бесплатно, конечно, и этот твой «документ» придется ему показать. Но есть надежда выяснить.
Балдезара перекорежило, когда он признался, что кто-то в чем-то разбирается лучше его, не говоря уж о надобности советоваться. Отлично.
– Заманчивое предложение. Но вынужден отказаться, – возразил я. – Бумажку не отдам.
И тут меня осенило.
– А что это за «коллега»?
Он замешкался, и это его выдало.
– Ты его не знаешь.
Я посмотрел на Фальшака и улыбнулся. Не хочет, чтобы я обратился к его дружку напрямую? Или надеется на комиссионные? Так или иначе, мне предстояло щедро заплатить за пустячный результат.
– Изящно, – похвалил я.
Брови Балдезара опять поползли вверх. Он захотел возмутиться, но я отмахнулся, зевнул и потянулся в кресле.
– Не балуй, – сказал я. – Я слишком устал. Либо помогаешь, либо нет.
Балдезар наградил меня долгим, тяжелым взглядом. Затем, не сводя с меня глаз, крикнул:
– Ликоннис!
Я услышал, как тучный писец резво протопал по лестнице на галерейку, но когда Ликоннис показался в дверях, он вовсе не запыхался.
– Звали? – подался он к Балдезару.
– Дрот приволок мусор и думает, что это какой-то шифр.
– Шифр? – переспросил писец.
Если бы не хозяин, он даже руки небось потер бы от удовольствия. Его возбуждение ощущалось чуть не физически.
– Можно взглянуть?
Я вопросительно поглядел на Балдезара, извлек из мешочка полоску бумаги и передал Ликоннису.
– Ликоннис исследовал тайнопись и историю имперской тайной стражи, – сухо сообщил Балдезар. И фыркнул: – Поверить не могу, что эта белиберда кому-то пригодилась.
Ликоннис обиженно закусил губу и склонился над бумажкой. Пощупал и осмотрел со всех сторон в манере, к которой я уже привыкал. И нахмурился.
– Где ты это взял?
Я молча скрестил руки на груди.
Ликоннис зарделся.
– Конечно-конечно. Прости, что спросил. Насколько я понял, ты разглядел сефты для «пистос» и «иммус»?
Я кивнул. Ликоннис поднял бумажку к свету, потом пожал плечами и вернул ее мне.
– Может, здесь и есть что-то полезное, но похоже на обрывок какого-то черновика. Здесь что-то важное?
– Вопрос жизни и смерти, – сказал я, подумав об Ателе.
Ликоннис враз посерьезнел. Я не сдержал улыбки: интересно, писец волнуется за меня или за владельца бумажки? Наверное, за обоих.
– Не слышали о такой Иокладии? – спросил я.
– О ком? – не понял Балдезар.
Я оглянулся на старшего писца. Никак рассматривает меня?
– Иокладия, – повторил я.
– Кроме как в темных преданиях – нет, не слыхал. А ты, Ликоннис?
Тот отрицательно помотал головой:
– Нет. – И робко улыбнулся. – Во всяком случае, никого из живших в последние три столетия…
– Ну и утро мне выдалось, – пробормотал я, вставая. – Я почему-то не удивлен.
Я кивнул Балдезару, почтительно поклонился Ликоннису – нарочно, чтобы побесить его хозяина, – и вышел из кабинета.
В обычные дни от Балдезаровой лавки до моего дома бывало рукой подать. Сегодня я шел столько же, сколько всегда, но впятеро тяжелее. Солнце казалось ярче, толпа – гуще, мостовая – грязнее. Сил на них не осталось.
К аптеке, над которой я жил, я добрел в состоянии полного отупения. Со вздохом облегчения собрался зайти в аптеку и выпросить у Эппириса еще ахрами, но вспомнил о моем бугристом, разоренном ложе, и оно победило. Я двинулся к лестнице.
– Эй, Нос! – послышалось сзади.
Они еще далеко – шагах в десяти. Огромное расстояние. Повернуться на голос? Нет. Не обратишь на человека внимания – он и отлипнет.
– Эй, Нос, кому говорят!..
Нет, не желает уходить. Ангелы, что за болван! И я сложил пальцы в красноречивый, вполне искренний и глубоко оскорбительный знак. Не оборачиваясь, показал его невидимому собеседнику и поплелся дальше.
– Тысяча чертей! – проворчали сзади.
На плечо мне легло что-то тяжелое. Придержало – и развернуло на месте.
Навык и гнев сработали за меня. Из ножен на запястье в ладонь скользнул малый кинжал (отравленный), а правая рука тут же потянулась за рапирой.
Надо мной возвышалось двое парней. Огромных, как обелиски. Нет, как горы. За которыми не видать ни солнца, ни неба. Крепкие такие ребята.
Один, с очень скучным лицом, прихватил меня за левую руку и отобрал кинжал. Второй просто положил руку на правое запястье, рапиру из ножен я так и не вытащил.
Обоих молодцев я знал, и знал хорошо.
– Тебя хочет видеть Никкодемус, – проговорил Соленый Глаз. – И ты, Нос, пойдешь к нему прямо сейчас.

4

На «тайном наречии дна», как непременно назвал бы наш язык Балдезар, подобные мне зовутся Носами. Это значит, что я зарабатываю на жизнь тем, что сую свой нос куда не надо, принюхиваюсь ко всякому дерьму и всем докучаю. Я поставляю сведения и собираю их любыми способами: нанимаю стукачей, даю взятки, подслушиваю, шантажирую, подставляю, граблю, иногда – редко – даже пытаю, лишь бы добыть информацию.
Это и отличает Носа от заурядного торговца слухами: мы не просто собираем сведения, а сводим их воедино. Любой Губошлеп может продать тебе слух за хорошую цену, но если нужно узнать подоплеку, кто его запустил и зачем – пожалуйте к Носу. Нос не просто собирает сплетни – мы просеиваем слухи, сопоставляем детали и замечаем то, что обычно упускается Кругом. Мы не просто узнаем о событии, но выясняем причину.
А потом продаем.
Кому продаем – зависит от того, какой ты Нос. Если Широкий, то ты работаешь по улице и сливаешь тому, кто заплатит больше. Просто и без затей. Работа опасная, потому что кому же понравится, когда человек слишком много знает, но умный Нос всегда помнит меру, и его не трогают.
А вот Длинные Носы – они не высовываются и нарытым не хвалятся. Они зарабатывают тем, что внедряются в банду соперника и поставляют сведения своему настоящему хозяину. Длинными Носами становятся особые люди – отчаянно смелые и такие же цеплючие и дурные, как мангусты или имперские сборщики налогов. Обычно и не догадываешься, что такой-то – Длинный Нос, пока тот не всплывет в гавани.
Третья разновидность – Острые Носы. Вот я такой. Я работаю на Никко: присматриваю за его людьми, вынюхиваю, кто пытается его надуть, а кто честно платит долю, и не даю мелким проблемам стать большими. Кенты не жалуют Острых Носов, но мое ремесло дает мне то, чего другие Носы не имеют, – крышу. Всякий, кто решит докопаться до меня, знает, что будет иметь дело с Никко. Поэтому я неплохо устроился. Но есть и минусы – то, например, что я должен отчитываться перед Никко. И весьма часто.
Это мучение случается в самое неподходящее время.
Дверь наверху открылась, и меня втолкнули в контору двое дюжих Рук. Обставлена комната была скудно: стол, два стула, четыре голые стены и маленькое окошко, выходящее на улицу. На столе – тарелка с остатками завтрака Никко. Они воняли мясом и жиром. Средь этого запаха стояли и ждали двое.
Никко застыл у окна, сцепив за спиной руки. Я моргнул, солнце било прямо в глаза, но взгляда не отвел. Это было бы неуважительно по отношению к боссу.
В молодости Никко выглядел как сущий громила – вдвое шире меня, сплошные мускулы. А теперь он походил на вечернюю тень самого себя – все еще высокий и сильный, но весь оплыл. Под челюстью собрался второй подбородок, да и вширь он стал раздаваться не мускулами, а жиром. Под глазами залегли серые тени, и при неправильном освещении Никко выглядел изможденным. Волосы поредели. Но даже таким постаревший Никкодемус Аллудрус был круче многих. И он это доказал три месяца назад: сломал спину наемному убийце, хотя гаррота уже впилась ему в шею. У Никко осталась хватка, и с этим никто не спорил.
Второй человек прислонился к дальней стене. Он стоял, скрестив руки на груди, в ушах поблескивали серебряные серьги, на пальцах – кольца. Высокий, худощавый, элегантно одетый, с острыми чертами лица и не менее острым умом. Его звали Шатуном, и он ходил у Никко в старших начальниках по надзору за порядком на улицах. Никко предпочитал решать проблемы обрезком свинцовой трубы, а Шатун – стилетом. Мы с Шатуном были похожи и методами, и характерами, могли бы стать неразлейвода, но получились вода и масло.
Оба пребывали в скверном расположении духа. Я составил компанию.
– Очень мило, что ты зашел, Дрот. Садись, – пригласил Никко, не поворачиваясь.
Я сел. И услышал, что Руки встали по обе стороны двери. Между громилами и Шатуном – плохо дело. Обычно мы с Никко встречались наедине. Он не любил, когда кто-то узнавал свежие новости одновременно с ним.
– Я не привык ждать по два дня, когда зову, – проговорил Никко.
Я сел прямее. Два дня? Вот черт! Мендросс не сказал, что Никко велел мне явиться еще вчера. Я потер глаза, стараясь проснуться. И сунул в рот зерно ахрами.
– Я был в гуще событий, когда мне доложили, – ответил я. – Кто же знал, что ты давно меня ждешь?
– А я вот слыхал, что, когда тебе сказали, ты с контрабандистом уже разобрался.
Я моргнул. Откуда Никко знал об Ателе? Я постарался, чтобы эта история не всплыла.
Ах, ну да. Конечно.
– Хрясь, – буркнул я.
– Этому Живорезу было что о тебе доложить, – заметил Никко, по-прежнему глядя в окно. – Ни слова похвалы.
– Да эта зверюжина бесится, потому что…
Никко поднял мясистую лапищу:
– Дрот, мне наплевать, чем ты занимаешься в свободное время. Отстегиваешь долю, и я доволен. Но мне не наплевать, когда люди отлынивают от работы.
«Люди», значит. То есть я.
– Послушай, – пробормотал я, – я опоздал и приношу извинения. Искренне. Я не знал, что ты ждешь…
Никко развернулся ко мне.
– Да насрать мне на это! – заорал он. – Мне и звать тебя было незачем! Если бы ты работал как надо, а не с реликтовым говном возился, я бы про Десять Путей уже два дня как знал! Мне пришлось слушать дно. Я не обязан слушать это гребаное дно, Дрот, потому что плачу за это тебе.
– Десять Путей? – переспросил я, гоняя во рту зерно и лихорадочно вспоминая сперва слова Мендросса, а после все, что слышал об этом кордоне за последние два месяца. Но ничего особенного не всплыло. – Какого хрена ты паришься о Десяти Путях?
– Дно, – отозвался Шатун.
Я глянул на него:
– Тебя кто-то спрашивал?
Шатун хладнокровно улыбнулся:
– На дне пошел звон, что в Десяти Путях хотят подвинуть Никко.
– На дне, говоришь? – подхватил я. – Да что ты понимаешь в звоне?
– У меня свои уши есть, – сказал Шатун.
– Ага, вижу. Красивые сережки.
– Люди говорят, что дело серьезное.
– Серьезное, – повторил я. – Ладно. Тогда ответь мне на пару вопросов, Повелитель Улиц. Ты эти сведения проверял? Может, Носа послал или кого-то из местных? Или сам оторвал задницу и сгонял? Тебе не приходило в голову, что это может быть просто сплетня? Или ты сделал стойку, едва услышал?
Шатун отлепился от стены и рыкнул:
– Я обойдусь без советов Носа, как работать на дне!
– Конечно обойдешься, – произнес я и повернулся к Никко. – Он порет ахинею.
– Почему? – спросил Шатун. – Потому что ты со мной не согласен?
Я демонстративно медленно скрестил на груди руки и откинулся в кресле. Бедные мои глаза – и так устали, а тут еще мерзкий свет из окна, и голова сейчас разболится. Тем не менее я добродушно улыбнулся.
– Ответь ему, – приказал Никко.
– Зачем? – возразил я. – Если Шатуну угодно верить всему, что болтают, то на здоровье. Я не буду обучать его задарма.
Никко шагнул ко мне, половицы заскрипели.
– Ответь, тебе сказано.
Я громко, на всю комнату, хрустнул зерном.
– Послушай, это какой-то бред. – Я начинал злиться. И ради этого меня сюда приволокли? – Кого-то там шуганули – и что, уже война? Я тебя умоляю. Это же Десять Путей! Там всегда так! Кто думает иначе, тот дурак. А если Шатуну хочется…
Для своего размера и веса двигался Никко быстро. Я не успел увернуться, как он шагнул и съездил меня по лицу.
Я чуть не слетел со стула. В голове зазвенело; щека на миг онемела, затем появилась боль. На плечи легли тяжелые ладони, и меня жестко усадили на место. Сначала я решил, что это Никко, но нет, он так и стоял напротив. Значит, Руки. Ребята остались не для красоты и держали меня сзади.
Я осторожно подвигал челюстью и ощутил вкус крови. И потекло – по губе, по бородке. Щека небось вдвое распухла. Ну и до кучи боль, которая поначалу лишь подбиралась к голове, а теперь расцвела.
Я по привычке потянулся за поясным кошелем с травами. Там хранились болеутоляющие средства – вощеные пакетики с порошками, листиками и мазями; может, найдется чуток Святого Бальзама для щеки…
Вмешался Рука. Не позволил.
– Не рыпайся, – сказал Никко. Он потирал ушибленную ладонь. – Поосторожней, Дрот.
И он наклонился к моему лицу, благоухая луком.
– Понимаешь, почему я тебе врезал?
Я кивнул и медленно высвободил руку.
– Потому что ты согласен с Шатуном?
– Отчасти да. А еще почему?
– Потому что я походя назвал тебя дураком?
Никко с маху дал кулаком мне в живот. Я согнулся пополам, но Руки вцепились в плечи и дернули меня назад. Я сидел, хватая ртом воздух, внутри все перекрутило. Я решил, что если блевать, то прямо Никко на сапог.
– Об этом я не подумал, – заметил Никко, выпрямляясь. – А еще?
Он терпеливо ждал, пока я давился и задыхался. Я наконец глотнул воздуха и выдавил:
– За то, что я не ответил ему, когда ты в первый раз приказал.
– Не раз, а два, – поправил Никко. – И третьего не будет.
Я слабо кивнул и с трудом выдохнул. Что-то было неладно: Никко, конечно, на руку скор и вообще скотина, но никогда не бил меня за пререкания. Он чем-то всерьез озаботился.
Я моргнул и встряхнул головой. Башка раскалывалась, недосып никуда не делся, и соображал я туго.
– Это же Десять Путей, – повторил я, выгадывая время. Голос прозвучал тверже, чем я рассчитывал. Спасибо ахрами. – Дыра дырой, набитая мокрушниками и мелким паханьем. Они постоянно грызутся, иначе в люди не выбиться. Навел шороху, надул кого посерьезнее – глядишь, и приподнялся.
– Так и сейчас, – продолжил я. – Кто-то играет мышцой и смотрит, насколько ты прогнешься. А мы там не сильно в Тузах и первые в списке. Пошли туда пару Резунов, пусть покоцают местных; иного можно и замочить. Тамошний Клан мигом поймет, чем пахнет.
– Я уже послал, – огрызнулся Никко.
– Отлично, – сказал я.
– Они не вернулись.
– Да ну?
Никко отошел от меня и уселся за стол.
– Скажи ему, – велел он Шатуну.
– Мы послали туда троих Резунов, – сообщил тот. – Ни один не вернулся. Это было два дня назад. А вчера ночью мы отправили туда Рук – двоих. И еще четырех Резунов. Рука – один – приплелся сегодня утром. Покоцанный. Помер через час.
Я негромко присвистнул. Ну, с Резунами понятно. Хорошие боевики, но при желании найдутся не хуже. Другое дело – Руки. Это гвардия Круга. Его мускулы. Потеря двух Рук и четырех Резунов на паршивом кордоне была для Никко не просто дурным знаком – позором.
Теперь я понял Никко. Он должен был наказать виновного, и побыстрее. Иначе потеряет лицо. А то ему раз кровь пустили, два пустили – и вот чужое паханье кружит вокруг его делянки, примериваясь, куда бы тяпнуть. Псы недолго остаются вожаками, если позволяют щенкам задирать на них лапу.
– Я ничего об этом не слышал, – сказал я. – И это хорошо.
Они уставились на меня.
– Это означает, что наши сумели сохранить дело в тайне и у нас есть пространство для маневра.
– Плевать мне на «пространство», – проговорил Никко. – На улицах жалуются – значит, кто-то сболтнул.
И он мрачно покосился на Шатуна:
– А не должен был.
Шатун пожал плечами, и я вдруг понял. Шатуна назначили главным в Десяти Путях. Я чуть не расхохотался. Лучшего Туза для этой помойки не найти.
Никко взглянул на меня:
– А ты чего лыбишься?
Я что-то проблеял.
– Опаздываешь на два дня, пререкаешься, плетешь про вчерашний день, а теперь скалишься?
– Да я…
– Завали хлебало.
Я завалил.
Никко подчистил коркой подливку и отправил в рот.
– Короче, – прочавкал он и ткнул пальцем в Шатуна. – Козлы, которые это сделали, должны дорого поплатиться. Такого паскудства я не спущу никому. Донеси эту мысль до уродов из Десяти Путей.
Шатун прикинул.
– Как далеко мне зайти в этом деле?
– Как понадобится. Но… – Никко умолк, глотая, после чего договорил: – Я не хочу, чтобы ты сжег этот чертов кордон дотла. Понятно?
Шатун слегка расстроился, но послушно кивнул.
Я тоже. Никко был умен. Десять Путей – дыра, но гордая. Чужого начальства там не терпели – так, разрешали с краешку примоститься. Да к черту, туда не совалась даже городская стража. Если Шатун разойдется, против него восстанет большая часть тамошнего Круга.
– Добро, – сказал Никко. И отмахнул Шатуну: – Проваливай к дьяволу.
Тот слегка поклонился, ухмыльнулся мне и вышел. Поскольку Руки по-прежнему нависали, я понял намек и не двинулся с места.
Никко отпил чашку не знаю чего, состроил мину и отставил в сторону.
– И ты пойдешь.
Я подобрался:
– Что?
– В Десять Путей. Отправишься с ним.
Мать твою за ногу, этого я и боялся. Пять лет я угробил на то, чтобы выползти из этой помойной ямы. Это не было ни приятно, ни просто, и я поклялся не возвращаться. К тому же, будучи занят там, я не найду ни реликвию, ни Иокладию.
Я облизнул губы, лихорадочно соображая.
– Вряд ли я подхожу для этого дела. Я родом оттуда.
– Вот и отлично, ты знаешь кордон.
– Знал, – поправил я Никко. – Это было давно. А если кто-то и вспомнит, то, может, и побеседует, но с тем же успехом прирежет. Я уходил оттуда не по-хорошему.
– Вот и возьмешь с собой Резунов.
– Ты же знаешь, что я так не работаю, – сказал я и взялся за бородку. – Проклятье, Никко, ты совсем…
Никко щелкнул пальцами. Тяжелые лапы вдавили меня в сиденье, да чуть не насквозь. Я поморщился и снова стал молодцом, но никого этим не обманул.
Никко откинулся в кресле и стал изучать ногти.
– Дрот, мы опять разошлись во мнениях?
– Нет, – сказал я, – просто…
– Я спрашиваю: мы разошлись во мнениях?
Громилы надавили со всей дури, и что-то угрожающе затрещало. Может, стул, а скорее – хребет.
– Нет, – выдохнул я. – Нисколько!
– Хорошо. – Никко кивнул, и меня отпустили. – Выйдите.
Руки вышли из комнаты, притворив за собой дверь. Никко ждал, пока на лестнице стихнет их топот. Потом заговорил:
– Твое счастье, Дрот, что ты мне нравишься.
– Ага, повезло, – пробормотал я, потирая плечи. Вроде цел.
– Иди к черту, Дрот! – Никко ткнул пальцем туда, где недавно стояли Руки. – Мне следовало велеть им выбить из тебя дурь! Ты что о себе возомнил? Ты спорил со мной при них и при Шатуне! Болван!
Он вернулся в кресло и смерил меня гневным взглядом.
– Иногда мне кажется, что я тебе слишком много воли даю даже для Носа. Забываешься, Дрот.
– Поверь, я знаю свое место.
– Не нарывайся, Дрот. Только не сейчас.
Я поднял руки – сдаюсь.
– Все, я понял. Никаких возражений в присутствии нижестоящих.
Или вообще никаких, до поры. Эту простую мысль усвоил даже мой изнуренный мозг. Сейчас я должен подыграть и выгадать время.
– Так что от меня нужно в Десяти Путях?
– Я хочу разобраться, что за хрень там творится.
Я нахмурился, так как ждал приказа ходить хвостом за Шатуном и докладывать о его успехах.
– Разве это не Шатуна дело? Он старший.
– Шатун может морду набить да кишки выпустить кому угодно, а главного не заметит. А ты заметишь, вот и поводи носом. И никому ни слова, только мне.
– Ты ему не доверяешь?
– Доверие тут ни при чем. Я просто хочу сравнить, что скажет он и что скажешь ты.
Ах вот оно что! Он нам обоим не доверяет. Замечательно.
Я поискал в бородке, все еще мокрой от крови.
– Шатуну не понравится, что я шныряю вокруг, а он не в теме.
Шатуну оно не понравилось бы, даже будь он в теме, но это было дело десятое.
– Кость в горле, – кивнул Никко, встал и снова подошел к окну. – Но для его работы всего и не нужно знать.
Я обдумал эти слова.
– Значит, не все и знает. Ты ведь о чем-то умолчал?
Никко не обернулся. Вместо этого, он провел пальцем по оконной раме, проверяя пыль.
– Рука, который выбрался из Десяти Путей, прожил достаточно, чтобы назвать два имени. Одно из них – Федим.
Я покачал головой:
– Впервые слышу.
– Это Дилер, который жаловался на крышу. – Никко сдул пыль с кончика пальца. – В Десяти Путях тошно и без нытья этого дешевого барыги. Поговори с ним. Выясни, что ему известно. Потом кончи.
Я поморщился, но спорить не стал.
– А второе имя?
Никко так долго смотрел на свой палец, что я уже было решил, что он ничего не скажет. Затем он потер указательный палец о большой и нехорошо улыбнулся.
– Келлз, – молвил он.
Я бы сел, если бы уже не сидел. Но все равно вцепился в сиденье, чтобы не сверзиться.
– Келлз? – переспросил я.
Приплыли.

5

Я вышел на улицу как в тумане. Келлз? В Десяти Путях?
Проклятье! Только этого не хватало. Иметь дело с Келлзом на территории Никко – все равно что тушить пожар нефтью.
Я пошагал дальше.
Давным-давно, еще до усобиц и бесконечных пограничных стычек, Никко и Келлз, еще не ставшие Тузами, жили душа в душу. Ходили под одной паханкой, окучивали один кордон, работали в паре – пока не решили скинуть свою хозяйку, Риггу, а территорию поделить. Но оказалось, что они не могли удружить себе хуже.
Естественно, каждая из сторон винила другую. Никко напирал на обман и хамство: Келлз вытеснил его с хлебных мест, хотя Никко и получил бо?льшую часть территории Ригги. А главное, Келлз после раскола перекупил его лучших людей. Никко был Никко, он ударил в уязвимое место.
А Келлз твердил, что никого он не перекупал, а просто предложил лучшие условия. Кулакам и запугиванию предпочитал вдумчивое планирование, и дела у него шли как по маслу. Вот почему, хотя участок ему достался и поменьше, навара с него вышло больше. И люди Никко ушли к нему. Когда Никко наехал на Келлза, это восприняли как мелочную злобу.
Обе стороны имели свой резон, и в их доводах была доля правды. Будучи Носом, я усвоил одну вещь: каждый рассказывает историю по-своему, при этом свято веруя в свою правоту. Я склонялся к версии Келлза, однако на сей раз пострадавшей стороной выглядел Никко. Если Келлз действительно находился в Десяти Путях и мог иметь отношение к гибели людей Никко…
Я встряхнул головой. Бессмыслица. Замочить шестерых парней, ни с того ни с сего, да на территории Никко – нет, Келлз так не действовал. В другое бы я поверил, но не в это. Слишком грубо для Келлза. Во всяком случае, так было до сих пор.
Но если отыщется хоть малейший намек на участие Келлза в деле, Никко ухватится и начнет с Келлзом настоящую войну. А я окажусь в самом пекле, посреди этого чертова кордона.
Я застонал. Может, и хорошо, что Никко направил туда меня. Может, я даже сумею предотвратить катастрофу. Но я не обязан этому радоваться.
Я доплелся до дома, когда солнце стояло в зените, и провалился в сон без сновидений. Проснулся за полночь, сжевал зерно и выполз на поиски пищи. Вернувшись, снова лег спать.
Проснулся я поздним утром, сквозь щели ставен просачивалось яркое солнце. Кто-то стучался в дверь.
Я полежал еще – авось подумают, что меня нет.
Но стук продолжался.
Черт, все равно вставать. Мне всяко хотелось отлить.
– Минуту! – крикнул я, вылез из постели и пошлепал через комнату.
Помимо стука в дверь, я слышал визг и вопли двух девчушек – внизу играли Ренна и София. Я улыбнулся, натянул вчерашнюю рубашку и подобрал перевязь с рапирой.
Потом заглянул в дверной глазок и увидел над коротким плащом и вышитой курткой чисто выбритое лицо в окружении надушенных светлых локонов. Разглядев значок гильдии, я застонал.
– Милорд Дрот? – обратился курьер к дверному глазку.
Он спросил неуверенно, и мне захотелось соврать, но завтра пришлют другую шестерку. Я отжал пружину западни, отпер двойной замок и приоткрыл дверь на ширину пальца.
– Дрот, но никакой не милорд, – сказал я в щель. – Я не из ноблей и с благородными не брачевался, как твоя госпожа.
Он вздрогнул при последних словах, удивленный такой наглостью. Ничего, пусть послушает. Его хозяйку полагалось именовать баронессой Кристианой Сефадой и леди Литос, но она приходилась мне сестрой. Тот факт, что о нашем родстве знала лишь горстка людей, не менял моего обхождения с «ее светлостью».
И я перевел взгляд с курьера на сопровождающего, который маячил сзади. Звали его Руггеро, и он работал на меня. Он коротко кивнул – обыскали. Я кивнул в ответ, и Руггеро молча пошел вниз по лестнице. Я снова посмотрел на курьера.
– Ты из новеньких? – поинтересовался я. – Я тебя раньше не видел.
– Да… то есть… нет… Я раньше не имел такой чести, сударь.
– Поверь мне, чести в этом никакой нет, – сказал я, распахнул дверь и поманил молодого человека. – Как тебя зовут?
– Тамас, милорд.
Он все топтался на пороге. Судя по выражению лица, он не знал, что делать дальше. Наверное, я нарушал все мыслимые правила придворного протокола. Беднягу выучили общаться с кем угодно, от лизоблюдов до спесивых ноблей, но только не с вором, который отворил дверь, будучи в рубашке до колен и при рапире.
– Внизу живут дети, Тамас, – пояснил я, швырнув перевязь с клинком на кровать. Пусть малый расслабится. – Я не хочу скандала с мамашей, если старшая дочка окажется рядом и заглянет мне под рубашку. Усек?
Курьер оглянулся, как будто уверовал в мое ясновидение, и быстро шагнул в комнату. Я закрыл дверь.
– Ну, чего ей сегодня понадобилось? – осведомился я, снимая с настенной вешалки штаны-буфы и обнюхивая их. Явно почище тех, что я носил, разбираясь с Ателем. Их-то я и надел.
– Милорд?..
– Баронесса, – пояснил я, – или Кристиана, прислала тебя помочь мне одеться?
– Нет!
Он осекся, и я улыбнулся.
– Не дрожи. Просто ответь.
Улыбка Тамаса увяла. Он кивнул. Шевельнул рукой. Та скользнула под куртку.
Я резко пригнулся и сиганул к кровати, куда чуть раньше беспечно бросил рапиру. Задел тюфяк, клинок соскользнул и звякнул о пол. Я покойник.
В отчаянии я нырнул за рапирой. Может, Тамас не убьет с одного удара; может, я прикончу его и доберусь до Эппириса до того, как подействует яд клинка ассасина, а может быть, вмешается Ангел и спасет меня, придурка.
Удивительно, но я выбрался с рапирой в руке. Чего он тянет, душегуб, – не стилет же кует на месте? Столько не ждут!
О черт! Он был Ртом. Надо мной колдовали.
Кристиана озлилась всерьез, если потратилась на заклятие.
Дурак ты, Дрот! Людей Кристианы нельзя пускать на порог, и наплевать, что вы успели поладить, и не имеет значения, как давно состоялось последнее покушение.
Я не стал извлекать рапиру – застрянет в ножнах, а то и вовсе без толку. Я быстро перекатился по полу и присел, выставив ножны, как жезл, и держа их обеими руками.
Тамас так и стоял с выпученными глазами и разинутым ртом. В руке у него был сложенный лист пергамента с печатью и ленточкой.
Мы таращились друг на друга довольно долго – сердце ударило раз десять. Первым очнулся Тамас.
– Я… мне… велено дождаться ответа.
– Ответа пока не будет.
– Очень хорошо.
И он вылетел из комнаты и ссыпался вниз по лестнице. Пергамент запорхал в воздухе и шлепнулся на место, где только что стоял Тамас.
Я минут пять хохотал так, что не мог разогнуться.
Хорошо помню моего первого убийцу – высокий был парень, от него несло рыбой и дешевым вином. Мне тогда только стукнуло восемнадцать, и я проткнул его, потому что повезло, а не потому что умел. Он пытался удавить меня в темном переулке.
У второго Клинка было имя – Серый Жаворонок. Она подмешала мне в еду толченое стекло. По иронии случая, мои дела шли из рук вон скверно, и я баловался дымом. Зелье оказалось важнее еды, и я отдал тарелку другому торчку. Тот умирал несколько часов, испуская вопли и кашляя кровью. На следующий день я выследил Серого Жаворонка и заставил сожрать то же самое блюдо. Другой пользы от дыма не было, и я с тех пор не притрагивался к нему.
Третья попытка была три года назад. Наемника звали Хирнос, и он хотел по старинке всадить мне в спину нож в темном проулке. Меня спасло ночное зрение – приметил краем глаза его приближение. Наступала зима, и мы весь вечер гонялись по обледенелым крышам Илдрекки, будучи на волосок от гибели. В итоге я остался наверху, а он упокоился четырьмя этажами ниже, но моя смерть подступила близко.
Через три месяца после неудачной вылазки Хирноса по мою душу пришла Алден. Странно себя чувствуешь, когда в твоей же спальне на тебя бросается с ножом годами знакомая женщина. Правда, я всегда знал, чем она зарабатывала, и не обиделся на то, что она пыталась меня замочить.
Из четырех Клинков одного совершенно точно прислала моя сестрица, и у меня имелись подозрения насчет второго. Оба раза я подбросил оружие убийц к ней в постель. Понятно, что это не улучшило наших отношений.
Она покушалась на меня по разным причинам, но в основе всегда был страх. Кристиана боится, что я выйду из тени и расскажу об оказанных ей услугах, после чего ее карьере придворной дамы придет конец. Бывшая куртизанка и вдова барона – в этом ничего плохого нет, и даже наоборот. Положение и влиятельность при имперском дворе оцениваются не так, как в остальном мире, и я ничего не смыслю в тамошних играх и неофициальной иерархии. Но знаю, что на карьере ставят крест сторонние влияния, особенно преступные связи. Конечно, если тебя поймают с поличным. Но если ловят, а брат еще и состоит в Круге?
Что тут скажешь?..
Дело в том, что, несмотря на разногласия и семейное прошлое, я бы с ней так не поступил. Семья есть семья. Но Кристиане этого не понять, а потому былые трения сохранялись, а худшие обозначились тем, что я кого-то завалил и подбросил оружие в ее покои.
Наверное, мне не стоило быть таким мстительным. В первый раз это привело лишь к тому, что она наняла убийцу поискусней. Если я продолжу в том же духе, она когда-нибудь найдет мастера, который доведет дело до конца.
Но мне все равно нравилось дразнить сестренку.
Я сидел на приступочке у входа в аптеку и пил третью чашку чая. Тот остыл, потемнел и стал горьким, несмотря на вбуханный туда мед. Под стать моему настроению.
Потом я отставил чашку и развернул письмо, доставленное Тамасом.
Кристиана писала на хорошей бумаге – сухой и плотной. Я мог продать ее Балдезару, чтобы оттер и заново пустил в дело, но не собирался. Письмо отправится в тайник, что в глубине одежного шкафа, и приложится к остальным, милым и злобным.
Я снова перечитал письмо и стал смотреть, как бумага дрожит на ветру.
Она хотела со мной встретиться. Сегодня вечером. Якобы поговорить. О чем-то важном. На кону ее безопасность.
Старая песня.
Другими словами, ей что-то понадобилось от брата, бывшего взломщика. Или не терпится получить подделку, которую я для нее заказал.
Я провел пальцем по твердому воску печати на обороте письма и ощупал вдовий оттиск. Надо же, как откровенно и гордо! Немалая дерзость с учетом того, что она ради него совершила. Она называла меня злодеем, но я, по крайней мере, убивал, только когда этого требовало дело. И муж ее, Нестор, мне нравился.
Позади возникло движение. Я обернулся – на меня смотрела Козима.
– Плохие новости? – поинтересовалась она. И дальше, коварнее: – Что, любимая бросила?
Я улыбнулся маленькой женщине, сложил письмо Кристианы и спрятал в незашнурованный рукав.
– Сбежала к барону. Чем он лучше меня?
– Мир и покой? – предположила жена аптекаря, садясь рядом. – Да простит меня император, но иногда мне хочется, чтобы Эппирис усыпил этих девиц и подарил мне хотя бы полдня.
– Я их вообще не замечаю, – произнес я, а Ренна с Софией с воплями выбежали из-за угла и с дикими криками влетели в дом.
Шестилетняя Ренна хохотала, но София, на два года старше сестры, была далека от веселья. Дверь с грохотом захлопнулась, за ней заверещали и затопотали по деревянному полу.
– Врешь ты все, – отозвалась Козима.
Она смотрела на дверь и прислушивалась, пока шум не стих; затем расслабилась.
Кареглазая Козима с волосами цвета воронова крыла и скульптурным лицом наверняка была сущей красавицей, когда досталась в жены Эппирису. Даже двое детей и годы забот о них и муже не убили ее красоты, и на Козиму до сих пор оглядывались мужчины, включая меня. Не знаю, чем Эппирис завоевал ее сердце, но я проникся к аптекарю толикой уважения. Мое уважение к Козиме превосходило всякие толики.
Сегодня был прачечный день: она предстала с увязанными назад волосами, раскрасневшимся лицом и в мокром фартуке.
– Что, и правда плохие новости? – спросила она и ткнула пальцем в рукав с припрятанным письмом.
– Да не хуже, чем обычно.
– От кого?
Я посмотрел ей в глаза, но не ответил.
– Не хочешь – не говори, – пожала плечами она.
– Когда я въезжал, я объяснил вам с Эппирисом правила.
– И мне они не понравились.
Я улыбнулся. Это был старый спор. Козима не верила в тайны, а я не верил в их ненадобность.
– Мой дом – мои правила, – сказал я.
– Фи!
Я приобрел двухэтажный кирпичный, обшитый тесом дом пару лет назад у человека из Круга по имени Клитер вместе с долговой распиской Эппириса. Клитер не хотел его продавать, но мне понравились и дом, и кордон, а на Клитера было нарыто достаточно, чтобы он передумал. Я въехал в комнаты наверху и простил аптекарю долг в обмен на тайную долю в деле. Сперва я собирался пожить здесь ровно столько, сколько ушло бы на проверку, не надувают ли меня с процентом от навара, но сам не заметил, как положение изменилось. Три комнаты над аптекой стали приютом, далеким от улиц, а с Эппирисом и его семьей я отдыхал душой от ночных треволнений. Место, которое я считал лишь удачным вложением средств, превратилось в дом.
Вот тебе и планирование.
Козима сменила тактику:
– Прачка заходила, одежду твою принесла.
– Я видел у лестницы. Спасибо.
– Я могу отнести наверх, раз уж не позволяешь стирать.
На миг я представил Козиму распростертой на пороге, после того как сработает западня. Лужа крови, окруженная моим бельем.
– Нет.
– Ты же знаешь, Дрот, что когда-нибудь я проникну в твое логово.
– Ну-ну.
– Да что ты там прячешь?
– Императорскую наложницу. Она, знаешь ли, беременна и боится погубить маленького бастарда.
Всех императорских детей немедленно убивали. Никаких наследников, никаких претендентов на трон, кроме трех воплощений самого императора.
Козима пихнула меня локтем:
– Не шути так. Неровен час, заявится имперская стража и все раскурочит.
– Ей все равно нельзя ко мне.
Козима коротко рассмеялась и показала на мою чашку:
– Заварить тебе свежего? У меня получается лучше, чем у Эппириса. Ангелы мои, да у любого получится лучше! – И она снова рассмеялась.
Смех был такой, что век бы слушать.
– Нет, спасибо. Мне хватит.
– Может, поешь? Я видела твою грушу, ею и мышь не накормишь.
– Обойдусь.
– Ну, может, мне…
– Козима, – сказал я, – все в порядке, мне ничего не нужно.
Она примолкла, потом вздохнула:
– Глядя на синяк, я бы так не сказала.
Я осторожно ощупал место, куда меня ударил Никко.
– Это мне на память.
– Надеюсь, в следующий раз ты ничего не забудешь.
– Ни в коем случае.
Мы посидели молча. Я невидящим взглядом следил за прохожими на Уступчатой улице; Козима вела мысленные диалоги. Наконец она склонилась и отжала подол юбки.
– Дрот, он не виноват.
Ах, вот оно что! Я голову сломал.
– Я не сержусь на Эппириса, – сказал я.
– И он на тебя.
– Знаю, – соврал я.
– Просто… у него тоже есть гордость, Дрот. Дело не в том, что ты от нас чего-то требуешь. По мелочи только – снадобья, травки, это не в счет. И я ему твержу, что он бы на костылях скакал да припарками торговал, не заставь ты Клитера…
– Козима, – перебил я, – не будем об этом.
Она очаровательно закусила губу.
– Он человек не злой, Дрот. Просто… – Она не договорила.
Просто ему не нравится, что у него лендлордом бандит. Он же сосед. И женин приятель.
Я отхлебнул остывшего горького чая. И уже собрался ответить, как вдруг заметил знакомую фигуру. Я тут же вылил остатки чая на мостовую и отдал пустую чашку Козиме.
– Прости, – сказал я, не сводя глаз с приближавшегося Дегана, – мне пора.
Козима смотрела то на чашку, то на меня. Потом проследила за моим взглядом и напряглась.
– А мне пора проведать девочек, – сказала она, поднимаясь.
Я тронул ее за руку:
– Все в порядке. Это друг.
– Тебе, может, и друг. – Козима слабо улыбнулась и поежилась. – Прости, – проговорила она и скрылась в аптеке.
Наш брат, не считая меня, Козиму нервировал. Тени Клитера.
Я вышел на Уступчатую улицу и подождал Дегана. За спиной хлопнула дверь.
– Занят? – спросил я, когда он подошел.
– И тебе здрасте. И нет, я не занят, – ответил Деган.
Вопрос я задал из вежливости. Понять, занят Бронзовый Деган или нет, было проще простого. Он попросту исчезал, когда работал. Проходил день, другой. Неделя, вторая, иногда месяц. И вдруг глядь, а он вернулся. И снова хохочет, режется в кости и мается дурью, как ни в чем не бывало. На заре нашей дружбы я заводил расспросы, донимая его и других: где был да что делал. Но Деган молчал как рыба. И я, Нос, оставался с носом, а Деган только улыбался моим жалобам.
Так или иначе, к чертям его чувство юмора.
– Что ты задумал? – спросил Деган.
– Мне нужно, чтобы меня вечером подстраховали.
– Надо же, какая новость!
– На сей раз дело серьезнее, – сказал я, и Деган поднял бровь, все еще улыбаясь. – Мне придется отправиться в Десять Путей.
Улыбка погасла.
– Вот те раз! – Он немного подумал. – Жить надоело?
– Ничуть.
– Я просто спросил, – кивнул Деган.

6

– Выглядит так же, – оценил Деган. – Пахнет хуже.
– Это райские кущи по сравнению с летом, – ответил я, – а мы еще не вошли.
– Не напоминай.
Мы стояли на границе Десяти Путей. Перед нами был побитый временем арочный проход, в конце которого зияли ворота. Створки давно сорвали и умыкнули. С обеих сторон тянулись стены, отделявшие город от Десяти Путей или Десять Путей от города. Это с какой стороны посмотреть.
Десять Путей – старый кордон, а город еще старше. Илдрекку основали больше тысячи лет назад; она была сердцем королевств и империй задолго до того, как династия Дорминикосов сделала ее своей столицей. Это был город растущих дворцов и забытых храмов, резного камня и дряхлых руин; здесь можно было с улицы перемахнуть через стену и очутиться в садике много ниже или на крыше среди развешанного белья. Копни поглубже – и вот осколки былого, посмотри вверх – и там воссияет славное будущее.
Про то, почему Десять Путей называют Десятью Путями, рассказывают разное. Мол, что ни квартал, то десять путей к смерти; другие говорят, что покинуть кордон можно лишь десятью верными путями; третьи вспоминают как минимум десять способов грабежа, и так далее. Мне больше нравится отсылка к шлюхе, которая… Ограничимся тем, что скажем: она была изобретательна, когда приходилось ублажать многих клиентов за раз.
Но байки байками, а квартал и впрямь очень древний. Сверьтесь со старыми картами и городскими архивами – сразу увидите, что, так или иначе, Десять Путей существовали задолго до воцарения династии Бессмертных Дорминикосов и привечали ученых и богачей. Конечно, здесь многое перестроили, но я клянусь, что временами, глубокой ночью, средь шума и гама подвалов, которые здесь сходили за кабаки, я слышал голоса, сочившиеся из стен восемью веками истории. Может быть, дело в дешевом вине и дыме, но я не верю, что столько душ, посетивших эти места, прошло и не оставило следа среди камней…
– Ты знаешь, где найти этого Дилера? – осведомился Деган.
Я сказал ему, что мы ищем барыгу по имени Федим, но умолчал зачем.
– Пока нет, – отозвался я. – Сейчас мы просто походим и осмотримся. Мне нужно заново знакомиться с местными порядками. Если повезет, встретим старых знакомых.
– А если не повезет?
– Старые знакомые все равно никуда не денутся, если есть.
– Но почему же мне кажется, что вечер закончится невезением?
Я пропустил его слова мимо ушей.
Кордон был во многом прежним. Главная улица, Путь Утешения, была широка для Десяти Путей и узка для Илдрекки. В мостовой не хватало половины булыжников, а остальные были в грязи и отбросах и представляли опасность. Боковые улицы смахивали на проулки, а проулки – на случайные щели между домами. Кусочек неба, видный нам, затянуло дымом, который скрыл звезды.
Сами здания разваливались на глазах – и старые, и новые. Примерно каждому пятому недоставало крыши, стены или еще чего-то важного. Повсюду виднелись то цветочный ящик, то садик, то свежевыкрашенная притолока – попытки Светляков облагородить свою часть кордона и придать ей жилой вид. Может, им это и нравилось, но мне казалось, что их старания только подчеркивали убожество.
Я постоянно чувствовал взгляды. Кенты из Десяти Путей мгновенно признали в нас чужаков без всяких опознавательных знаков, не говоря о словах. В это время дня улицы были малолюдны. Я не приметил хвоста, но ни на миг не поверил, что его не было.
Я останавливался на перекрестках, стучался в двери, называл имена и освежал память собеседников монетами. Но бо?льшая часть моих знакомых либо исчезла, либо помалкивала. Я перестал быть местным и не заслуживал доверия. Я ничего не узнал ни о Никко, ни о Келлзе, ни даже о Дилере Федиме.
В конце концов я заплатил трем членам Круга за отыскание моего старого и надежного осведомителя десятилетней давности – Шептуна по имени Элек. Выяснилось, что он полгода как помер, и я сорвался.
– Кто его уделал? – гаркнул я на старьевщицу, которая сообщила мне о кончине Элека – после того, как я оплатил ее услуги.
– Это… это… – Она зашлась в приступе нервного кашля.
– Элиза! – каркнули сбоку.
Я посмотрел и увидел, что на пороге сидит кто-то в плаще. Силуэт был еле виден, плащ отлично сливался с сумерками.
– Молчаливая Элиза?
Тот кивнул – вернее, дрогнул его капюшон.
– И где она сейчас? – спросил я.
– В «Розе и замке».
Эту таверну я знал. Я кинул медяк, и тот был пойман на лету. Человек хмыкнул, а я пошел по улице. Деган косился на меня, но воздерживался от разговоров.
Молчаливая Элиза не молчала никогда и ни при каких обстоятельствах. Горластая, скандальная баба – и лучшее Ухо во всем кордоне. Когда люди думают, что их не слышно, если орать побольше и погромче, у них развязываются языки. Ее сведения обошлись мне дороже, чем я хотел, но кувшин вина и пригоршня соколиков, переданная под столом, сделали свое дело. Мы поняли, куда идти, потратив час на ее болтовню… обо всем на свете.
Мы вышли из «Розы и замка», когда солнце уже коснулось горизонта, и не успели отойди далеко, как Деган дернул меня за руку.
– Это уже третье, – сказал он. – По числу кварталов.
– О чем ты говоришь?
– Об ахрами.
Я глянул вниз и обнаружил, что сую за пазуху мешочек. А зерно уже размякало под языком.
– И что?
– Ничего, – пожал плечами Деган.
– Мне здесь не по душе, – объяснил я.
– Еще бы!
– Я из кожи вон лез, чтобы отсюда вырваться. И меньше всего на свете хотел вернуться.
– Ну да.
– А теперь сука Лиза дерет с меня четыре соколика за адрес лавки Федима. Это чистое хамство.
– Да я и не спорю.
Мы прошли еще немного и свернули за угол.
– Ну так что тебя гложет? – спросил Деган.
– Я только что объяснил.
– Было дело, – кивнул он.
– Ну и отвали.
– Разумеется.
Мы свернули в очередной проулок, который был темнее и теснее тех, где уже побывали. Мое ночное зрение начало пробуждаться, и убогие окрестности подернулись янтарной дымкой. Острее запахло мочой и гнилым мясом.
– Ну? – произнес Деган.
Я молчал, на ходу вглядываясь в тени.
– Ну? – повторил он.
Будь он проклят!
– Послушай, Никко послал меня припугнуть Дилера, усек? – заговорил я. – Давай сосредоточимся и покончим с этим. Чем быстрее я выберусь из этой поганой дыры, тем лучше!
– Я просто… – начал Деган и осекся.
Из дома впереди выскользнула тень. Через мгновение к ней присоединились еще три, а позади кто-то кашлянул.
Нас окружили.
Деган не мешкал. Он шагнул вперед, по ходу обнажив меч.
– Мои спереди, – молвил он и двинулся навстречу четверке, перегородившей проулок.
– Добро пожаловать, – произнес я, развернувшись и выхватив рапиру и кинжал. К счастью, сзади наступали всего двое.
Ночное зрение показало, что один был вооружен увесистой булавой, утыканной битым стеклом и гвоздями. Второй держал наготове ножи. Они двигались осторожно, намереваясь взять меня в клещи в узком пространстве.
Позади меня запела сталь – Деган схлестнулся со своей четверкой. Он атаковал и перевел их в оборону, не давая времени себя окружить. Мне следовало поступить так же, но я не вдохновился. Мне с Деганом не сравниться.
И я осторожно двинулся к парню с ножами, наставив рапиру и сжимая кинжал в опущенной левой руке. На его стороне была скорость, на моей – расстояние. Если приблизится, надо бить первым; если будет держаться подальше, мне придется иметь дело не только с ним, но и с его дружком. Время работало на него.
Он отступил на шаг, улыбнулся, и мое ночное зрение отметило тусклый отблеск ножей. Никаких финтов. Я шагнул, он снова попятился. Я сделал еще один шаг. Когда он отступил в третий раз, я резко развернулся и бросился на его дружка с булавой.
Они не ждали такого маневра, и меньше всего последний тип. Он изумленно распахнул глаза и невольно шагнул назад. Напрасно. Пока он выравнивал вес, пока замахивался, я подступил впритык.
Нырнул под руку с булавой и отразил удар рапирой. Дерево сошлось со сталью гарды, и правую руку пронзило отдачей. Пальцы едва не выпустили клинок, но я ударил левой и погрузил кинжал в правую почку по самую крестовину. Он хрюкнул. Я провернул кинжал, малый хрюкнул снова и стал валиться вперед.
Я дернул кинжал. Тот засел намертво. Бросив его, я шагнул в сторону, однако Резун с ножами стремительно попер на меня.
Нож свистнул в паре дюймов от лица, второй задел рубашку. Я отпрянул и еле увернулся от удара в левый бок.
Близко, близко, слишком близко, будь он проклят!
Было тесно, и я не мог ни поднять рапиру, ни отступать быстрее, чем он наседал. Я опустил острие, выставив гарду, и создал между нами подвижный стальной заслон, неистово блокируя колющие и рубящие удары. Неплохо, но надолго не хватит, он рано или поздно прорвется.
Резун снова попер, активно тесня меня. Один блок, другой, затем я ударил его гардой в лицо. Черкнул, ничего особенного, зато удивил. Он заколебался – этого-то я и ждал.
В мгновение ока я перебросил в левую руку запястный нож. Я полоснул им не чтобы задеть, а с целью продемонстрировать. Резун поспешно отступил.
Я коротко выдохнул – вот такое расстояние уже подходит для рапиры, – шагнул назад и встал в боевую стойку.
Резун еще злобно усваивал новую расстановку сил, когда сзади послышался голос Дегана:
– Я вижу, вы почти закончили?
– Сейчас спрошу, – ответил я. И улыбнулся Резуну: – Мы закончили?
Тот посмотрел на меня, потом через мое плечо в сгущавшуюся тьму. Его глаза распахнулись, он повернулся и бросился наутек.
– Закончил, – изрек я и оглянулся.
У ног Дегана лежали четыре трупа. У всех по одной ране – смертельной. Резуна можно было понять.
– Значит, чисто пугнуть кого-то? – спросил Деган, продолжив разговор с того самого места, где нас прервали.
Я подошел и осмотрел тела.
– Местный розлив. Слишком крутые, чтоб под Лизой ходить. А у других, с кем я перетер, кишка тонка собрать такую шоблу по первому свистку.
– Значит, простые грабители? – спросил Деган.
– Да.
– Уверен?
– Да, – повторил я.
Деган сверлил меня взглядом поверх трупов.
– Это были грабители, черт возьми! – вспылил я.
– Ты меня успокоил.
Мы возобновили движение.
– Конечно, – заметил Деган, – не будь это ограблением, дальше стало бы хуже. И если станет, а я втянусь…
– Ты слишком умен для этого.
Деган тронул шляпу в насмешливом салюте.
– Конечно. Но если я на время сойду с ума…
– Хорошо, – перебил я. – Если сойдешь, я оплачу это время. Тариф стандартный.
Деган покачал головой:
– Не в этот раз, Дрот. Коль скоро дела вернули тебя в Десять Путей, то они серьезнее, чем мне хочется. Соколиками здесь не откупишься.
Я посмотрел на моего товарища.
– Надеюсь, речь не о Клятве?
Деган удивленно моргнул.
– Едва ли. Все не так ужасно…
Я с облегчением выдохнул.
Мы с Бронзовым Деганом дружили много лет, и я был наслышан о Деганах, но понимал их неважно. Никто не сомневался, что не бывает Рук лучше. Известно было и то, что Деганы держали слово и никогда не оборачивались против клиента после того, как тот заплатил. Но иногда они слишком серьезно воспринимали легенды о происхождении их ордена, вплоть до того, что брали себе имена первых Деганов. Человек, стоявший со мной в переулке, был не первым и не последним Бронзовым Деганом.
Клятва – еще один пережиток времен, когда Деганы были серьезной силой в Теневом Мире. Она связывала Дегана с тобой, а тебя с Деганом, и Деган имел право в любой момент прийти и потребовать обетованное. И ты был обязан отдать все, что Деган захочет. Старики Круга рассказывали дедовские истории о том, что люди, припертые к стене этой Клятвой, предпочитали идти против семьи, чем рисковать последствиями.
Теперь же Клятва стала пустой формальностью, воспоминанием о былом величии ордена, как нынешний Бронзовый Деган был слабым подобием первого. Но Клятву по-прежнему дают и принимают с оглядкой. В конце концов, никому не хотелось навлекать на себя гнев Дегана, не выполнив условий сделки.
– Нет, – улыбнулся Деган. – Хватит ночи с твоей сестрой. Конечно, вкупе с оплатой по стандартным тарифам.
Я послал ему злобный взгляд. Деган положил глаз на Кристиану с самой первой их встречи. И если ото всех моих соратников Кристиана воротила нос, то для Дегана делала исключение. Это было очевидно. Одна только мысль о том, что сестра – пытавшаяся меня убить – сойдется с моим лучшим другом, не просто ужасала, но вызывала некий глубинный трепет не то от родственного беспокойства за Кристиану, не то от дружеского – за Дегана.
– Я заплачу втрое больше обычного, – прорычал я.
Деган снова рассмеялся.
Свернув еще пару раз, мы оказались перед лавкой Федима.
Снаружи она походила на посудную. На столике у входа стояли пара невзрачных кувшинов и несколько кубков. Я подавил желание перевернуть стол – в основном потому, что Дилера этим не проймешь. Большинство барыг хотя бы делают вид, что занимаются законной торговлей, но с учетом выставленного убожества было ясно, что Федим давно распрощался с этой маской.
Я ненадолго прикинул, как быть, если его нет на месте. Мы потратили на поиски лавки большую часть дня. А что, если его предупредили и он залег на дно? Мне не улыбалось искать его дальше по всему кордону…
Но Федим нашелся легко – по кишкам. Они растянулись от порога до живота на десять футов.

7

Деньги были на месте – и кошелек Федима, и наличность за прилавком. Задняя комната пустовала, там были только кровать и личные вещи.
– Он держит барахло в другом месте, – заключил я, когда вышел и встал лицом к лавке.
– Или его забрали.
Деган стоял на пороге и смотрел в щель занавески, заменявшей дверь.
– И оставили соколики? Нет, это послание.
– От кого?
– От того, кого я должен найти.
– Я думал, ты должен был найти Федима.
– Планы меняются, – сообщил я.
Я подошел к Федиму и заглянул ему в лицо. Для члена Круга он выглядел вполне заурядно: оливкового цвета кожа, лысоватый, длинноносый. Левая щека вся в шрамах от прыщей. Не лежи он покойником, я бы вообще не обратил на него внимания.
– Это плохо, – произнес я.
– Какая неожиданность! – откликнулся Деган.
– Не в том смысле.
И я пошевелил сапогом бездыханное тело Федима.
– Все совсем плохо. Я должен был проделать с ним то же самое. После беседы.
Деган кивнул.
– Ты прав, это плохо. – Затем он криво ухмыльнулся: – Но все равно ирония случая, согласен?
– Да, – проговорил я, – ирония.
До того как мы его нашли, Федим был мелкой проблемой. Мертвым он превратился в серьезную. Вот вам ирония для начала: убей Федима я, это была бы работа; замочи его кто-то другой – прямое посягательство на власть Никко.
Погано было то, что я мог сказать что угодно, а звон пойдет: «Никко не защитил своих клиентов. Ату его в Десяти Путях!» Именно этого он и пытался избежать, ради чего и направил меня сюда. Если виновного – или виновных – не прищучить быстро и строго, то репутация Никко накроется вместе с моей башкой.
И вот еще немного иронии: поскольку именно я должен был убить Федима, теперь на мне лежала обязанность разыскать того, кто мочканул Дилера, и вернуть должок.
Дрот, Ангел Мщения – бред сивой кобылы.
Я смотрел на Федима и желал его душе длинного и безнадежного пути в Гостеприимные Угодья. Тут Деган дважды щелкнул пальцами. Я поднял взгляд и увидел, что он прижался у входа к стене. Деган поднял один палец и показал на дверь.
Это означало гостя.
Я поискал, куда бы спрятаться, потом передумал и сел на виду за стол в нескольких шагах от трупа Федима. Извлек рапиру и для солидности положил на колени.
С порога донеслось шуршание кожи. Кто-то кашлянул.
– Федим? – Мужской голос. Приглушенный. – Федим?..
Занавеска отошла, и в щель просунулась голова какого-то моложавого дядьки с огромными залысинами. То, что осталось от шевелюры, было сбрито до короткой черной щетины. Он прищурился, исказившись узким лицом, и сразу перестал, едва рассмотрел тело на полу. Заметив меня, он было рванулся прочь, но Деган уже схватил его за шею.
Остаток пути Деган волок его волоком. К чести дядьки, тот не орал, – правда, крики вряд ли бы ему помогли. Крики здесь были таким же обычным делом, как тараканы.
Гость был невысок, хотя и повыше меня, а также тощ. Впрочем, не тощ – жилист. Под мешковатой одеждой и провисшим поясом скрывались сильные мускулы, и Дегану пришлось потрудиться. Одной рукой визитер прижимал к себе холщовую сумку.
– Я ничего не видел, – произнес он поспешно. – Вас здесь не было.
– Это плохо, – отозвался я.
Гость прекратил сопротивление и склонил голову набок, насколько позволяла хватка Дегана. В глазах зажегся огонек соглашательства и чуть ли не плотской чувственности.
– А что?
– Мне нужен тот, кто что-то видел, – пояснил я.
Он посмотрел на мертвого Федима и облизнул губы.
– Например?
– Например, того, кто загасил Дилера.
– Не тебя?
– Не меня. И не его. – Я указал рапирой на Дегана.
– Правду хотите? – спросил дядька.
– Было бы неплохо, – улыбнулся я.
– Я не знаю.
– Мне хотелось услышать другое.
Тот пожал плечами:
– Извини.
Я дернул подбородком. Деган поднажал.
– Стойте! – заорал гость. – Я узнаю! Я могу узнать!
– Как?
– Ухо спрошу.
– Уже спрашивали, – соврал я.
Его взгляд забегал по лавке.
– Но я знаю… знал Федима! Я знаю, кого спросить, где послушать!
Я кивнул, словно обдумывая его предложение.
– Откуда ты знаешь Дилера?
– Он хранит… то есть хранил мое барахлишко.
Я удивленно поднял брови:
– Хранил твое барахло? Толкал, что ли?
Барыги не хранили краденого, они спешили сбыть его с рук.
– Нет, он хранил.
Наверно, я выглядел недоверчиво, потому что Деган снова сдавил ему шею. Тот сгорбился от боли.
– Я Кидала! – прохрипел он. – Федим держал барахло за процент!
– Ах вот оно что! – сказал я.
Теперь понятно.
Кидалы воровали «на круг»: крали у одного, перепродавали другому, потом снова крали и возвращали прежнему хозяину за вознаграждение. Смысл заключался в том, чтобы дважды заработать на одной вещи; Кидалу также не удавалось поймать с поличным, так как она постоянно переходила из рук в руки.
Федим был, судя по всему, посредником при этом Кидале: продавал товар и наводил вора, когда наступало время украсть его заново. Подобные отношения требовали взаимного доверия, потому что оба могли сдать друг друга ради быстрой наживы. А доверие, как я обнаружил, убеждает в надежности, а это приводит к тому, что делишься тайнами. Они-то мне и нужны.
Я указал на трехногий табурет в углу.
– Садись.
Кидала повиновался. Деган вернулся на пост у дверной занавески.
– Как тебя зовут, Кидала?
– Ларриос.
– Расскажи мне про Федима, Ларриос.
Он пожал плечами:
– Федим – барыга. Мы с ним хорошо ладили.
– Он специализировался на чем-нибудь?
– Да нет. Скупал все подряд отовсюду: монеты, брюлики, шмотки, железки, книги, пиво… все. Говорил, что в Десяти Путях нужно брать количеством, а не качеством.
– У него были постоянные покупатели?
– Не знаю, он всегда кого-нибудь находил.
– Кидал кого-нибудь?
Ларриос фыркнул.
– Понятно, – кивнул я. – Поставим вопрос иначе: кидал ли он кого-нибудь недавно? Не слышал?
Если я выясню, кому Федим сбывал товар, то по цепочке дойду до того, кто желал ему смерти, или прессовал, чтобы очернить Никко, или то и другое.
Ларриос откинулся на табурете, привалившись к стене.
– Он не говорил. Но какой-то тип звучал постоянно. Федим не называл его по имени – только «он».
– Что у них за дела?
– Покража небось.
– Логично.
Я указал на его сумку.
– Что там, Ларриос?
Он тонко улыбнулся:
– Покража небось.
– Ты за этим пришел? – спросил я. – Товар толкнуть?
Улыбка Ларриоса стала натянутой:
– Не расслышал, как тебя зовут.
– Точно. Ты не расслышал.
Ларриос скривился в очередном прищуре:
– Ты не местный, не из Десяти Путей. Зачем к нам пожаловали Кенты?
– Побираться, – подал голос Деган от двери.
Я зыркнул на него и резко сказал:
– Мы искали Федима. Но теперь ищем, кто его мочканул.
– И это тоже, – согласился Деган.
– А можно спросить – зачем?
Я пропустил это мимо ушей.
– Чего ты хотел от Федима? – спросил я снова.
Ларриос щурился на меня.
– Федим из ваших, да? – проговорил он после недолгого молчания. – Они вас опередили.
– Они? – переспросил я.
Теперь вопрос проигнорировал Ларриос. Он посмотрел на труп.
– Ты мертвый важнее, чем живой, – сказал он покойнику и осклабился. – А ни соколика не срубить. Поделом тебе.
Я приставил к груди Ларриоса рапиру и задержал.
– Ты сказал – «они».
Он поглядел на клинок, потом на меня. Попытался нахамить, но голос не сдюжил.
– Кто такие «они», зависит от того, кто такой ты.
– Я человек с клинком, и у меня кончается терпение.
– Хороший… довод. – Взгляд Ларриоса вторично прошелся по помещению и снова уперся в меня. – Федим жаловался, что на него наезжают. И ныл, что платит за крышу, а никому дела нет.
– Знаешь, о ком речь?
– В смысле – кто его за яйца брал? Понятия не имею – здесь же не кордон, а проходной двор, ты в курсе? Я помню только, как Федим сказал, что, когда он пригрозил пожаловаться Никко, они ему в лицо рассмеялись.
Отлично. Эти ребята не только наезжали на нашего брата, но и смеялись над Тузами. Если Никко узнает… Нет, про это мне не хотелось думать. Лучше по одному несчастью за раз в порядке поступления.
– Я знаю одно, – продолжил Ларриос. – У этих ребят серьезная крыша.
– С чего ты взял?
– Шутишь? Гнобят не только Никко – Нийян Красные Ногти, банду Пяти Ушей. Может, еще кого-то. Черт, да я слышал, что даже ребята Келлза на западной стороне…
– Погоди, – сказал я, сделав стойку. – У Келлза и впрямь есть люди в Десяти Путях?
Какого хрена ему тут делать? Я надеялся, что это досужие бредни.
Ларриос пожал плечами.
– Ну…
– Шобла, – сообщил Деган.
– Что? – Я повернулся к двери.
– Резуны, – сказал он, обнажая меч, и шорох стали только подкрепил сказанное.
Я глянул на Ларриоса.
Тот замотал головой:
– На меня не смотри, я работаю в одиночку.
Ему, похоже, стало не по себе.
– Много? – спросил я Дегана.
– Достаточно.
– Достаточно для чего? Чтобы порезвиться, потрудиться или чтобы вырыть нам по могиле?
– Достаточно для того, чтобы подумать о черном ходе.
Я воскресил в памяти заднюю часть лавки.
– Его тут нет.
– Очень жаль.
Я кольнул Ларриоса:
– Кто они?
– Откуда мне знать, черт побери?
Я выбил из-под него табурет, и Ларриос растянулся на полу. Я присел на корточки и приставил лезвие к его горлу.
– Если узнаю, что это ты навел, то обещаю тебе медленную и мучительную смерть.
– Нет времени, – вмешался Деган.
– Клянусь, – прохрипел Ларриос. Он взмок как мышь. – Я пришел один. Я просто хотел забрать товар. Клянусь!
Я долго смотрел ему в глаза. Два варианта: либо убить, либо довериться.
А, к черту! Деган был прав, времени не осталось. К тому же, если их куча, как он сказал, им незачем человек внутри. И в той же мере плевать, что он с нами.
Я чуть отстранился и указал подбородком на длинный нож, висевший у Ларриоса на поясе:
– Умеешь с ним обращаться?
Ларриос положил ладонь на рукоять и улыбнулся. Зрелище вышло неприятное.
– Справлюсь.
– Теперь мы друзья до гроба, и я могу умереть спокойно, – изрек Деган от двери. – В одиночку, защищая занавеску, зато спокойно.
– Ты еще не умер, – напомнил я, выпрямился и направился к нему, предоставив Ларриосу подниматься с пола.
– Они еще не подтягиваются, – проговорил Деган.
Теперь он отошел от занавески и смотрел в щель между нею и косяком. Он посторонился, и я вгляделся в густевшие сумерки.
Скорую заварушку выдает поведение местных. Они не кричат и не устраивают кипиш – по крайней мере, в знакомых мне частях города. Они медленно рассасываются и исчезают. Это что-то вроде шестого чувства толпы, инстинкт выживания. И он сейчас заработал вовсю, так как вечерняя улица необычно вымерла.
Взамен я увидел троих мужчин, которые отирались на углу напротив, и еще двоих справа. Слева мужчина и женщина играли в пристенок. Прямо по курсу стояли в дверях еще трое, и я отчетливо разглядел прислоненные к двери луки. Все эти личности слишком часто поглядывали на лавку Федима.
– И еще четверо на этой стороне улицы, – сообщил Деган, когда я отступил от занавески. – Они зашли в дома, перед тем как ты выглянул.
Я негромко присвистнул:
– Двенадцать? По нашу душу?
Деган саркастически усмехнулся:
– Досадная лесть, согласись?
Я бы сказал, – устрашающая. Кто выставляет двенадцать клинков против двух? Неприлично, абсурдно и совершенно излишне даже при участии Дегана. Кто-то хотел не просто убить нас, а полностью стереть с лица земли.
– И ты не видел, как они подошли?
– Их делянка, им проще, – пожал плечами Деган.
Я постучал рапирой по сапогу. Возможно, они просто караулили нас до чьего-то прихода. В конце концов, они еще не начали…
– Понеслось, – сказал Деган.
Я чуть отвел занавеску кончиком рапиры. Так и есть: пятеро, стоявшие по концам улицы, медленно двинулись в нашу сторону. Троица в дверном проеме пока не трогалась с места.
– Они не будут спешить, пока не подойдут, – сказал Деган. – Надеются, что мы запаникуем и попытаемся пробиться. Драться на открытой местности проще.
– Хорошо, что мы не паникуем, – сказал я.
– Хорошо, – улыбнулся Деган.
– Есть чем запустить?
Он показал на полку у соседней стены:
– Вазами.
Я вытащил из сапога нож и протянул Дегану. Мне хватит запястного.
Деган покачал головой:
– Это твой стиль, мне не подходит.
Я обернулся к Ларриосу:
– Ты можешь бросить в них?..
Тот исчез. Естественно. Черт! Черт-черт-черт!..

8

– Незадача, – сказал я.
Деган посмотрел через плечо и увидел, что комната опустела. Он и ухом не повел.
– Если он выбрался… – произнес Деган.
– Значит и мы сможем.
Я рванул в заднюю комнату. Было не до манер и бахвальства, чтобы и бодрячком войти, и Ларриоса застукать. За два шага до порога я оттолкнулся и прыгнул. Завел и скрестил руки над головой, чтобы рапира и стилет отразили возможный удар Ларриоса, и так влетел в комнату. Но если бы он увернулся, я был бы мертв.
Я ударился о пол и неуклюже перекатился. Кинжал выпал. Я трижды и наугад отбил предполагаемые удары и перевел дух.
Никого.
И темень. Только из лавки подтекал тусклый закатный свет. Для обычного зрения мало, а для ночного – чересчур.
Я встал и осмотрелся. На полу лежали циновки, следов на них не оставишь. Стены не сдвинуты, в потолке никакого гостеприимного люка. Я топнул по полу. Под циновками была только грязь.
– Ларриос! – позвал я.
Тишина. Ничего удивительного.
– Ну? – взвыл Деган.
– Подожди!
Деган что-то буркнул.
Я обежал комнату, колотя рапирой по штукатурке. Стены четыре шага на четыре, никаких пустот. Я прикинул, где я устроил бы тайный выход, и изо всех сил ударил туда плечом. Взметнулось облачко пыли – и все.
Я шарил взглядом по комнате, вбирая смутные формы, грубую ткань и повсеместные тени. Что ж на улице никак не стемнеет?
Под койкой Федима снова оказалась грязь. Под одиноким столом – то же самое.
Я со всей дури ударился в другую стену, отлетел. Пятясь, зацепился каблуком за твердый угол циновки и рухнул на спину. Я кое-как встал, прикидывая, как быстро сумею выпилить дыру в старых потолочных досках. И тут до меня дошло.
У циновки – и твердый угол?
Я упал на колени и оттащил плетенку в сторону. Точнее, попытался, поскольку она крепилась к полу длинными колышками. Они глубоко уходили в почву.
Я провел пальцами по краям и нащупал края дощатого люка. Под циновкой обнаружились две веревочные ручки. Я потянул за обе, и крышка подалась.
Тяжелая, зараза.
– Ах вы, Ангелы, – выдохнул я, с трудом извлекая ее наружу.
Крышка – сильно сказано: деревянный ящик в полу, доверху набитый землей. Громоздко, но плотно, такую штуку не простучишь.
Под ним зияла сырая шахта, уходившая во мрак. Оттуда потянула ужасным, знакомым зловонием. Канализация.
Внезапно смерть показалась мне не худшим исходом.
Тем не менее я заорал:
– Деган! Валим отсюда!
Деган вбежал, держа в одной руке меч, в другой – увесистую вазу.
– Они скоро полезут, – сообщил он. – Я придержал их горшками, но ненадолго.
Он глянул на дыру и направился к ней. Тут запах ударил ему в нос.
– Тьфу! – Деган скривился и многозначительно посмотрел на меня. – Канализацию всегда найдешь, да?
– Только в твоей компании.
Деган надвинул шляпу плотнее и полез в шахту. Он что-то ворчал о Носах, которым нравится самая вонь, но вскоре исчез в темноте.
Я поставил «крышку» возле дыры, сел и свесил ноги.
От смрада мутило, он был намного хуже всего, чего мы успели нанюхаться в Десяти Путях. Я соскользнул вниз и услышал снаружи клич. Резуны наступали.
Спустившись на несколько футов, я дернул на себя ящик с землей, чтобы прикрыть отверстие. Ноги уперлись во что-то круглое и скользкое – какие-то костыли, забитые в стены. Ящик сдвинулся на два пальца, после чего застрял намертво. Я потянул снова. Тщетно. Ларриос был посильнее меня, если тягал эту бандуру в одиночку. Правда, ему не дышали в спину десять Резунов.
Я оставил ящик в покое и начал спускаться по костылям. Оставалось надеяться, что вонь отпугнет Резунов и они за нами не полезут.
Мрак загустел от смрада и сырости. Через восемь костылей я ощутил под ногой пустоту.
Я завозился, пытаясь найти следующую ступеньку, и что-то кольнуло меня в плечо. Я пошарил сзади, нащупал в земляной стене углубление. Там находилось что-то плоское и продолговатое, вроде шкатулки. Так вот где Федим хранил свой товар. Умная скотина. Ларриос не знал о тайнике, иначе бы не оставил. Я вытащил предмет и сунул за пояс. Будь я проклят, если уйду отсюда с пустыми руками.
– Деган? – позвал я.
Снизу донесся голос:
– Тут невысоко, прыгай.
В колодце загуляло эхо.
Я взялся за последний костыль и повис на руках. Я не любил прыгать во тьму, особенно приучившись в ней видеть. Меня подмывало повисеть и дождаться, когда заработает ночное зрение, но я слышал, как Деган шлепал внизу по грязи. Он был лишен такого преимущества и обречен темноте. Каждый миг моей проволочки становился для Дегана мигом слепоты и чуткости к каждому звуку.
Я разжал пальцы и полетел.
Мрак и воздушный поток. Мои ноги встретили что-то мягкое, затем уперлись в твердое и скользкое. Дерьмо и труба для дерьма соответственно. Я пошатнулся, ноги разъехались, и я упал на колено и руку, чтобы не рухнуть совсем. Нечистот было по икры. Поскольку я неудачно приземлился, то замарался до пояса и выпачкал левый локоть.
Ну и вонь! К горлу подкатило, я чуть не сблеванул. Кишки скрутило, во рту стало горько от желчи. Воля возобладала, но сколько я продержусь – неизвестно.
– Ларриос – покойник, – выдохнул я, встал и отряхнул левую руку. – Слышишь, Ларриос? – заорал я. – Ты покойник!
Эхо загуляло по всему туннелю. Мне почудилось, что издали донесся смех, но черт его разберет в таком месте.
Сволочь.
– Как дела? – спросил Деган откуда-то справа.
– Волшебно. – Я сплюнул и пошел на голос. – Какой идиот додумался устроить кроличий ход прямо в канализацию?
– Тот, кто предпочел вонять, а не сдохнуть.
– Тьфу!
Однажды мне уже пришлось уходить через канализацию – пару лет назад, по схожей причине, но я оказался в безвыходном положении. А в данном случае люди добровольно полезли в потоки дерьма под Илдреккой, и это не укладывалось в голове.
Тенькнула тетива, и что-то плеснуло в жиже. Затем опять.
– Стрелы, – пояснил Деган. – Они простреливают шахту.
Я улыбнулся и приложил чистую руку ко рту.
– Метко! – заорал я в потолок. – Ты только что подбил кусок говна!
Мы отошли от дыры, и они никак не могли в нас попасть.
– Значит, тебя и подбили! – откликнулись сверху.
Я зло рассмеялся:
– Иди и возьми меня, сучоныш!
В колодце послышались отзвуки голосов. Свистнула еще одна стрела. Если они совсем дурные, то полезут за нами и мы их перережем по мере появления. Но вряд ли они так тупы, хотя мечтать не вредно.
– В другой раз, братишка! – крикнули сверху.
Послышался звук, словно что-то волокли по полу, потом глухой удар. Они вернули Федимову «крышку» на место.
– Оклемался? – спросил Деган.
– Почти.
Мы пребывали в кромешной тьме. Деган, стоявший справа, шумно дышал через рот – как и я. Это плохо помогало от запаха, а скоро вернется и вкус. Я не хотел тянуть до того, как это произойдет.
Я стоял неподвижно и всматривался во мрак, выискивая первый янтарный проблеск – знак пробуждения моего дара. Тот не заставил себя долго ждать.
Первым я различил кирпич, выпиравший из дальней стены, – темно-красный на черном. Затем по сточным водам забегали алые и золотые пятна – где-то застойные, где-то подвижные. Я уже позабыл, каким безмятежным бывает этот неторопливый танец красок, при свете дня отвратительный.
Затем обозначился Деган, а следом быстро нарисовались своды и потолок. Я задрал голову и увидел, что выходное отверстие шахты ближе, чем мне казалось. Там же болталась настоящая крышка люка, которую Ларриос так и оставил в спешке. Нам повезло, ибо мы могли бы уже валяться, утыканные стрелами.
Выше был каменный карниз, к которому от люка тянулась веревка. Тот, кто знал о ее существовании, мог чистым перебраться на сухую каменную дорожку, которой имперские инженеры пользовались для осмотра стоков.
Я быстро прикинул, не вернуться ли этим путем, но сообразил, что по другую сторону ящика нас могла ждать засада.
– Слева дорожка, – сообщил я.
Мне не хватило духу сказать Дегану, что мы могли обойтись без купания в дерьме.
Я подвел его к стене и помог взобраться наверх. Потом взгромоздился сам.
– Узнаёшь что-нибудь? – спросил он, пригибаясь под сводом.
Я посмотрел по сторонам и заметил пустую скобу для факела. У того, видно, выросли ноги, и он смылся на пару с Ларриосом.
– Не особо, – ответил я. – Я так далеко не забирался.
– Ларриоса видишь?
– Нет.
– Где-то рядом должен быть выход. Я уверен, что он не стал бы здесь шариться наугад.
Я кивнул и вспомнил, что Деган меня не видит.
– Может, водосток или входной туннель.
– Тогда веди.
Я положил руку Дегана себе на плечо и пошел направо. С тем же успехом можно было и налево.
Мы то и дело оскальзывались на слизи и крысином помете. В одном месте ступенька обвалилась, и нам пришлось пробираться по краю, прижавшись к стене. Нам постоянно встречались крысы, и мне пришлось обнажить рапиру и сбрасывать самых наглых в нечистоты. Крысы негодовали, и их визг звучал резким контрапунктом хлюпанью и капели.
Немного позже, когда я согнулся над канавой, чтобы вторично извергнуть остатки содержимого желудка, Деган чуть крепче сдавил мое плечо.
– Чувствуешь? – спросил он.
Я сплюнул, разогнулся и понадежнее прислонился к стене. Проклятая вонь, никогда ее не выносил.
– Что? – просипел я, нащупывая чистой рукой кисет с травами. Слава Ангелам, масляная пропитка уберегла его от воды.
– Сквозняк, – пояснил Деган.
Я поднял голову и подождал.
– Ничего не чувствую, – сказал я.
И снова занялся кисетом, достав оттуда два пергаментных пакетика. В одном были корешки эчембера, в другом – перетертые семена мисенниуса. Я надорвал зубами первый. Половина просыпалась, пока я донес пакетик до рта. С порошком получилось легче, половину его я досыпал в рот к корешкам и принялся жевать. Эчембер был неплох, но мисенниус без вина – страшная гадость. Если повезет, желудок успокоится, а чувства притупятся достаточно, чтобы вытерпеть вонь.
– Вот опять потянуло! – сказал Деган уже веселее.
Теперь и я почувствовал легчайшее дуновение ветерка.
– Да, – согласился я.
Сквозняк означал вентиляцию. Вентиляция – выход.
Мы выяснили, что дуло из бокового туннеля. Повеяло свежестью – точнее, ее слабым подобием.
Я пошел первым. Потолок оказался низким: я сгорбился, а Деган и вовсе согнулся чуть ли не вдвое. Мы шлепали, пока я не начал различать впереди янтарное свечение поярче – полоску звездного света с толикой лунного.
– Выход у нас над головами, – проговорил я. – Решетка или какой-то отнорок.
Деган не ответил.
Через десять шагов вонь начала отступать. Еще пять – и я позволил себе облегченно улыбнуться. Да, решетка над стоком, в своде туннеля. Несмотря на зелье, я слышал уличные голоса.
– Это реше… – зашептал я, и Деган вдруг схватил меня, прижал к стене и залепил рот ладонью.
– Тсс! – прошипел он сквозь зубы.
Я замолк. Деган подержал меня так, потом отпустил. Я обернулся к нему – мол, что за дела, – но он напряженно прислушивался. Голова склонена к плечу, глаза уставлены в темноту туннеля. Спустя немного времени он раздосадованно покачал головой.
– Они близко, – прошептал Деган так тихо, что я едва расслышал, хотя нас разделяло несколько дюймов.
Мы осторожно двинулись вперед, по вязкому, хлюпающему шагу за раз. Очутившись под самой решеткой, мы снова остановились. Голоса никуда не делись.
– …Не нашли? – донесся сверху женский голос.
– Ничего стоящего, – ответил мужчина.
Судя по звуку, они стояли шагах в пяти от решетки.
– А книга?
– Ни следа.
Женщина витиевато выругалась.
– Столько денег раздали, – сказала она, – столько готовились – и опоздали буквально на минуту!
Кто-то врезал по чему-то.
– Это тоже результат, – заметил мужчина.
Голос был как ножом по стеклу.
Я посмотрел на Дегана. Тот положил мне ладонь на плечо, чтобы вообще не шевелился. У него обозначились желваки.
– Не найти книгу – не то же самое, что найти, – отозвалась женщина.
– Может, и так, – сказал мужчина. – А может, и нет. Зависит от того, кто ее увел.
– Держу пари, что это Ларриос, – пророкотала женщина.
Хватка Дегана усилилась. Я подался к свету, который сочился через решетку.
– А те двое? – снова заговорил мужчина.
– Трудно сказать, – ответила женщина.
Я неожиданно осознал, что она чуточку шепелявила, и это было по-своему соблазнительно.
– Из твоих слов следует, что они пришли не к Ларриосу, – иначе бы не схватили его. Кто-нибудь знает, кто они такие?
Голос мужчины прозвучал подчеркнуто бесстрастно:
– Один из них, возможно, Деган.
Наступила пауза. Я так и видел, как женщина сверлит мужчину взглядом в ожидании дальнейшего.
– И что? – спросила она наконец.
– Я не знаю. Меня там не было, не забывай. Уриос говорит, что видел Деганский меч. А второй был низенький, чернявый и с воровскими повадками.
– Деган и вор, – задумчиво повторила женщина.
Я вдруг испытал озноб. Она как знала, что мы под ней. Голос прозвучал слишком уверенно, осведомленно, и мне это не понравилось.
Мужчина кашлянул.
– Насчет Федима…
– Да, – очнулась женщина, – его смерть всполошит многих и спутает мне все расписание.
Она надолго замолчала.
– Приберись тут, – в конце концов приказала она. – Избавься от трупа и раздай людям денежку, чтобы не совались и помалкивали. Я не хочу иметь с этим делом ничего общего.
– Надолго ли? Рано или поздно языки развяжутся.
– На столько, на сколько мы можем себе позволить. А пока найди Ларриоса.
Я услышал удалявшиеся шаги. Они сопровождались позвякиваньем не то колокольчиков, не то украшений.
– А как быть с Деганом и вторым? – спросил мужчина громко, вдогонку.
Перезвон стих.
– Я сама этим займусь, – ответила женщина издалека. – Ищи Ларриоса и книгу.
Шаги возобновились. Затем я услышал, что и мужчина пошел прочь. Вскоре остались только капель и крысиный писк.
– Как ты узнал? – спросил я, берясь за решетку. Та прочно сидела на месте и не шелохнулась.
– О чем? – спросил Деган.
– Не беси меня.
Он подошел ближе.
– Я ничего не «знал». Я подозревал.
Я вынул из-за голенища нож и начал крошить раствор вокруг решетки.
– Черта с два! – сказал я. – Ты меня чуть по стене не размазал из-за этого якобы предчувствия.
– Тебе невдомек, что я готов был размазать тебя из-за меньшего.
– Ха-ха, – отозвался я.
Света, наверное, хватало, так как Деган вытащил из-за пояса ножик и стал помогать.
– Я решил, что нас будут искать, – проговорил он чуть погодя. – В конце концов, они знали, что мы ушли по канализации, а людей у них хватит, чтобы расставить везде.
Известковая крошка сыпалась мне в лицо, и я встряхнул головой.
– Но когда мы их услышали, – напомнил я, – ты не мог знать, что разговор шел о лавке Федима.
– Это казалось вероятным. Ты сам сказал, что товара там не было.
– Херня, – отозвался я.
Деган вытер с лица пыль, потом продолжил работу.
Я долго сверлил его взглядом.
– Значит, не скажешь?
Он толкнул решетку.
– Похоже, с этого края свободнее. А с твоего?
– Деган… – начал я.
– Мне показалось, что я узнал голос, – вдруг сказал он.
– И?.. – подстегнул я.
– И не ошибся.
– И?
– И больше я ничего не могу сказать.
Я опустил руку.
– В смысле? Что значит – не можешь?
Деган тоже опустил нож и обернулся ко мне в свете, который сочился сквозь канализационную решетку.
– Не могу. Хотел бы, но не могу.
– Не можешь или не скажешь?
– Не могу, – ответил Деган. – Если бы дело было только за дружбой, я бы сказал, но…
Он вернулся к своему занятию.
Я долго рассматривал его в полоске звездного света.
– Это как-то связано с Деганами? – спросил я.
Деган продолжал трудиться.
Я сглотнул.
– Дело в этой чертовой Клятве?
Скрежет стих. Деган понурил голову. После этого он мог и дальше молчать.
– Ну охренеть теперь! – сказал я.

9

Когда мы выбрались из канализации, улица была безлюдна. От женщины и мужчины, беседу которых мы подслушали, не осталось следа. Полоска ночного неба чернела в соседстве с янтарно-медными крышами, какими их показывало ночное зрение. Стояла луна – значит, еще не поздно.
Деган сделал глубокий вдох:
– До чего свежий воздух в Десяти Путях – кто бы мог подумать!
Я не ответил. Случившееся в туннеле не укладывалось в голове.
Клятва. Если Деган сослался на Клятву, имея дело со мной, то там, внизу, что-то изменилось. Что-то, вытекавшее из подслушанной беседы, касавшееся меня, его и Десяти Путей. И он ничего не объяснил, потому что был Деганом, равно как и не мог сказать, что из-за этого менялось.
Знай я его хуже… Но я знал хорошо. Я не понимал, что изменилось, но был уверен: он скажет, если дело коснется моей жизни и смерти. Мне приходилось верить, иначе все теряло смысл. Нужно довериться жизнью хотя бы одному человеку, так как без этого жить незачем. Деган всегда оправдывал мое доверие, и я поступал с ним так же.
Про Клятву Деган сказал мне одно: даже если бы я захотел ее дать, он бы ее не принял. Меня это устроило, благо я и не хотел – только не над трупом Дилера и при засаде в Десяти Путях. Если уж испытывать дружбу, то ставки должны быть намного выше.
Я последовал примеру Дегана и глубоко вдохнул ночные запахи – весьма недурные.
– Ладно, – сказал я, вернувшись мыслями к подслушанной беседе. – Что скажешь о книге, которую они ищут? Или об этом тоже нельзя?
– Ничего – и можно, – отозвался Деган. – Что бы это ни была за книга, кому-то она нужна позарез. Достаточно, чтобы направить к Федиму десяток Резунов.
– Возможно, они боялись, что у него ее кто-нибудь отберет.
– Об этом я не подумал, – поджал губы Деган. – Ты думаешь, что убийца тоже пришел за книгой?
– Хочешь сказать, что этот кто-то прибыл, ничего не нашел и с досады мочканул Федима? Не исключено. Но так мы мало что выясним. С другой стороны, в Круге полно придурков, которые сначала режут, а потом думают. – Я покачал головой. – Я думал, что Федима показательно пришили те, кто на него наезжал. Теперь я в этом не уверен. Здесь сошлось много дорожек, и это напоминает мне вот о чем…
Я завел руку за спину и вытащил футляр, добытый из тайника Федима в шахте. Чуть длиннее моей руки и такой же ширины, прямоугольный, с плоским дном и скругленной крышкой.
– Что это?
– У Федима нашел.
– Думаешь, это и есть товар, за которым приходил Ларриос?
– По-моему, это то, на что Ларриос хотел обменять книгу.
– А у него было книга?
– У него что-то лежало в сумке, и он не горел желанием показывать, что там такое. Возможно, книга. А может, и нет. – Я помахал футляром. – В любом случае я уверен, что этим с ним хотели расплатиться.
Деган посмотрел на футляр, потом на меня.
– Ну и чего ты ждешь?
Я положил ладонь на застежку и поднес ящичек ближе к глазам. Деган подался, заглядывая через плечо. Футляр был в грязи и слизи, но я различил палисандровую обшивку по краям и инкрустацию слоновой костью на крышке.
– Нет, – вдруг сказал я и спрятал его обратно за пояс. – Нет, это подождет, пока не выберемся из Десяти Путей. Нас еще могут искать.
Деган выпрямился и смерил меня взглядом:
– Это из-за Клятвы? Мстишь?
Но я уже пошел дальше, чтобы он не заметил ухмылки.
– Ни в коем случае!
– Да-да. Лучше молись, чтобы мы еще дюжину Резунов не встретили.
Мы двинулись прочь из Десяти Путей, настороженно озираясь. Если нас и искали, то не нашли. Что до местных лихих людей, то мы выглядели и пахли, как Черпальщики, и с нами не связывались. Золотарей не трясут.
Вернувшись на территорию Никко, мы обнаружили, что нас чурались не только члены Круга, но и Светляки. И даже городская стража куда-то свалила, стоило нам появиться.
– Хороший способ отвадить Крушаков, – заметил я, кивнув на очередной убегавший патруль в красных кушаках.
– Не. По запаху в два счета найдут.
Деган рассеянно почесал ногу. Одежда подсохла, и под ней свербело.
– К Мориарти? – предложил он.
– А что нам остается?
Деган издал смешок.
– Встретимся на месте.
Мы расстались. Я пошел домой за сменой белья.
Долгий вечер у Мориарти манил меня, подобно нескромной фантазии, когда я свернул на Уступчатую улицу. Горячая ванна – чтобы смыть грязь; холодная купальня – чтобы встряхнуться и вернуться в сравнительно нормальное состояние; дальше – теплая, дабы снова почувствовать себя человеком. А после, может быть, дойдет и до девочек Мориарти…
Да. Самое то. Потом можно будет вернуться в Десять Путей золотить ручки и проламывать черепа. Успею и слухи собрать, и Круг потеребить – включая Ларриоса.
Но сейчас мне хотелось лишь вымыться.
В аптеке было темно и наверху, и внизу. Я постоял под аркой, за которой начиналась лестница, оглядел улицу и крыши. Никого. Отлично. Если уж я не видел людей, которым платил за то, чтобы присматривали за домом, то их никак не засечь обычным зрением.
Мое белье так и лежало у подножия лестницы. Козима оставила его как есть, верная слову. Я затолкал в корзину выбившийся рукав и крадучись двинулся вверх, перешагнув через три ступени, которые нарочно расшатал до скрипа.
В итоге именно корзина спасла мне жизнь.
Я был уже наверху, когда на меня бросился ассасин. Он скользнул вдоль перил и ударил быстро, не дав мне отреагировать. Хороший ход – я стоял неудачно, спиной к пустоте, и отступать было некуда, а руки заняты. Мне оставалось смотреть, как он вонзает стилет в мою грудь, то есть в корзину с бельем, которую я держал перед собой.
Прутья корзины треснули и подались. Я ощутил за ударом вес его тела, который направил сталь в корзину, корзину – в меня, меня – в пустоту. По бесстрастному лицу я опознал бывалого Клинка – ничего личного, никаких чувств, одно умерщвление.
Он показался мне смутно знакомым.
Я отпрянул, ища ногой опору, которой не было, и тут сквозь запах нечистот пробился сладкий и стойкий аромат… Духи. Я помнил эти духи!
И это лицо.
Сестрицын курьер.
– Тамас, – проговорил я.
Корзина с бельем подпрыгнула, а я опрокинулся.
И пока летел вниз, успел напитаться темной, холодной яростью. Кристиана! Опять! Потом я ударился о ступеньки, и гнев сменился болью.
Я наполовину скатился, наполовину соскользнул. Острые углы, гулкие удары, яркие вспышки. Как минимум раз я перекувырнулся через голову. Я помню, что орал и чувствовал вкус крови.
Полет завершился тем, что я остался лежать кулем. Тамас все еще стоял наверху. Белье разлетелось по лестнице.
Я увидел, как убийца сделал первый шаг вниз.
Пора уходить, Дрот. Надо убираться отсюда на улицу, в ночь, где он меня не найдет.
Я кое-как оторвался от пола. Мир накренился. Острая боль в затылке затмила прочую: башка, пока я летел, познакомилась со ступенькой.
Шатаясь, я вывалился наружу и устремился направо. Я знал, что мне туда, но зачем? Там что-то было… что-то важное…
Теперь из лавки Эппириса доносились голоса. Кто-то плакал, кто-то кричал. За ставнями вспыхнул свет. О нет, Эппирис, только не это, не выходи с лампой. Мне нужно видеть дорогу, черт побери!..
Я нащупал рапиру, извлек. Сталь сверкнула червонным золотом. Я упер кончик в землю – сойдет за тросточку.
Вкус крови, а во рту пересохло. Я попробовал сплюнуть. Не вышло.
Направо. Шагай направо.
Новые голоса. Удары в доме. Аптекарь, не выходи! Я открыл рот, чтобы остеречь его криком, но только пискнул.
– Ты не пришел на встречу, – донеслось с лестницы.
Тамас.
– Невежливо, Нос.
Я моргнул. Встреча? Ах да, письмо Кристианы. Я забыл о вечернем свидании. Только она не сказала, что позвала меня на мое же убийство.
– Откровенно говоря, я не думал, что ты предпочтешь баронессе навозную кучу, – сказал Тамас. – Впрочем, о вкусах не спорят.
Голос звучал близко. Значит, бежать бесполезно, да и какой это бег? Я развернулся и выпрямился, держась правой стороны. Я вспомнил, зачем туда шел. Еще не рядом, но и этого хватит.
Я выставил рапиру, целясь в глаза. Кончик дрожал сильнее, чем мне хотелось.
Тамас только что выступил из арки. Плавные движения, расслабленная походка. Нервный и робкий курьер исчез. Губы насмешливо кривились. В левой руке он держал широкий обоюдоострый клинок – наполовину длинный кинжал, наполовину короткий меч. В правой было четыре фута веревки. Она была равномерно усеяна узлами, в которых скрывались лоскутки и бумажки. Он описал ею ленивый круг.
Я попал в беду.
Он двинулся вперед, и я отступил, не отводя оружия. Я лучше видел в темноте, зато он не летел с лестницы. Силы были бы равны без заговоренных узлов, которыми он размахивал.
Я услышал, как отворилась дверь. На лестнице посветлело, и Эппирис окликнул меня.
– В дом! – заорал я. – И дверь запри!
Дверь захлопнулась, свет погас.
Тамас посмотрел на аптеку, потом на меня.
– Не беспокойся, – утешил он. – Мне заплатили только за тебя.
Я отступил еще на шаг и левой рукой вытащил поясной кинжал. Теперь подходи.
– Она тебя обсчитала, – сказал я.
Тамас улыбнулся, потом пожал плечами. Веревка прибавила прыти. Как и он.
Тамас мгновенно оказался рядом и сделал выпад мечом. Я опустил свой, описал рапирой дугу, отбивая его клинок вправо, и левой ногой шагнул в открывшуюся брешь. Мое тело блокировало его правую руку, рапира отвлекала левую, и я надеялся беспрепятственно выпустить ему кишки кинжалом.
План был хорош. Увы, Тамас не пошел мне навстречу. Как только я двинулся в наступление, он отступил назад и вправо, очутившись вне досягаемости кинжала. Одновременно он вытянул меня веревкой. Времени уворачиваться не было, и я попытался поймать ее на кинжал. Не вышло.
Веревка хлестнула по левой руке и захватила спину. Я услышал три легких хлопка, и сразу в трех местах меня пронзила боль.
Этого я и боялся, в узлы вплетены руны.
Я отскочил и ткнул рапирой ему в лицо, чтобы не двинулся следом. Он отбил финт и улыбнулся. Три узла на веревке дымились и горели янтарем.
Я понял, что только наполовину ошибся, когда при первом знакомстве решил, что он Рот. Дело оказалась серьезнее. Ему было незачем говорить, для колдовства хватало ударить.
Я встал в более традиционную стойку: правую руку вперед, корпус слегка назад, рапира на уровне пояса. Развернулся боком и завел левую руку за спину, чтобы при первом случае исподтишка метнуть кинжал.
Или чтобы он так подумал. По правде говоря, левая рука уже онемела от рун. Я сомневался, что вообще удержу кинжал, – не то что бросить…
Веревка снова зазмеилась в руке Тамаса. Он скрестил со мной клинок один раз, потом другой, затем перешел к захвату и походя хлестнул веревкой, метя в пах.
Я попытался высвободить рапиру, подведя острие под его клинок и вернув в исходное положение. Мне нужно было обезвредить веревку. Я понятия не имел, справится ли сталь с глиммером, но пора было выяснить – момент был не хуже любого другого. Но вопрос быстро перешел в разряд академических. Я не поспел с рапирой и только выбросил левую кисть, как принял удар веревки на суставы.
Хлопок. Боль. Кинжал упал на землю.
Я снова отступил. Мне неплохо удалось расцепиться, благодаря чему я сумел скользнуть мимо его клинка и полоснуть по груди на выходе.
Тамас повел плечами, продолжая улыбаться.
Я сделал еще один шаг назад. Слева открылся проулок.
Кто-то вдали заорал, призывая Стражу. Звон стали взбудоражил округу. Но я прекрасно знал местных Крушаков: они прибудут как раз вовремя, чтобы чесать репу над пятнами крови на мостовой. В конце концов, Никко платил им именно за это.
Я провел финт Тамасу в голову, а когда хотел отразить удар, резко пригнулся и ткнул ему в пах. Веревка свистнула у меня над головой, а я на палец промахнулся мимо мошонки, и острие рапиры прошло между его ногами.
– Дерешься хорошо, убиваешь плохо, – сказал я, распрямляясь и возвращаясь в стойку.
Тамас презрительно выпятил губу:
– Тебе просто повезло.
Настала моя очередь пожать плечами. Я снова попятился.
– Намылился в проулок? – поинтересовался он, наступая.
Я не успел ответить, как Тамас хлестнул веревкой, целя в голову, и я шарахнулся вправо. Он шагнул туда же, очутившись между мной и проулком.
Тамас прицокнул.
– А ведь считаешься Тертым, – заметил он, с притворным сочувствием качая головой. – Не думал, что с тобой так легко справиться.
– Заканчивай, – ответил я.
Тамас раскрутил свою веревку.
– С удовольствием.
– Я не тебе, Клинок, – улыбнулся я.
Говорю же: он был проворен. Тамас почти успел развернуться, когда из проулка выступил один из моих Дубов и проткнул его мечом. Веревка все еще вилась в воздухе, когда он рухнул наземь.
Я опустил рапиру и попытался сжать пальцы левой руки в кулак. Но вся рука висела, налившись болью.
– Какого черта вы ждали? – гаркнул я.
Дуб – амбал с каменной рожей, по кличке Ссадина, – уперся ногой в труп и выдернул меч.
– Только поспел, – сказал он.
– Какого хрена, что значит – только поспел?
– С поста, чуть штаны не порвал, – невозмутимо сообщил он, указывая на крышу дома в паре кварталов от нас. – Через проулок быстрее, я отсюда и вышел.
– А здесь кто должен был стоять?
Ссадина сморщил нос и отступил на шаг.
– Рома.
– И где она?
Ссадина пожал плечами.
– Зови Птицеловку, – велел я.
– Да она уж, верно, идет.
– Зови, тебе сказано.
Ссадина протяжно и заливисто свистнул, а я опустился на колени у тела Тамаса. Выходное отверстие пузырилось кровью. Полузакрытые глаза уже остекленели. Он не ответит ни на какие вопросы.
Я быстренько ошмонал Клинка: пригоршня соколиков, еще два кинжала – и все. Ножи я бросил, монеты отдал Ссадине, а веревку свернул в бухту и положил, стараясь не касаться узлов. Теперь, когда возбуждение отступило, я ощутил последствия падения с лестницы.
– Избавься от тела, – приказал я, вставая и держа конец веревки между большим и указательным пальцами.
Ссадина поднял меч Тамаса, сунул за пояс трупа и поволок все это прочь.
Я пошел обратно в аптеку. Эппирис ждал меня в дверях своей комнаты в свете свечи. Мое ночное зрение полыхнуло, на глаза навернулись слезы. Мне хотелось отвести взор и смотреть в прохладную подножную тень, но я вскинул голову и стиснул зубы.
Эппирис стоял и молча глядел на меня, пока я шел. Он был из тех людей, которые кажутся выше, чем на самом деле: статный, широкоплечий, с мощной челюстью и высоким лбом. На самом деле он был всего на три ладони выше меня, но крепок телом, духом силен, а потому не выглядел коротышкой.
Из комнаты доносился голос Козимы, она успокаивала девочек.
– Обезболивающего, – бросил я. Каждый шаг отзывался мучением, каждый следующий – хромотой. – Побольше.
Он кивнул.
– Все в аптеке. Там и поговорим.
Прежде чем я успел ответить, он захлопнул дверь у меня перед носом.
Вечерок наметился замечательный.
Я поморгал в полутьме, дожидаясь, пока глаза оправятся от ожогов, причиненных свечой Эппириса. Я знал, что, если сосредоточусь, выздоровление пойдет быстрее, но мне не хватало воли. Вместо этого я просто пошел к лестнице.
Белье валялось повсюду. Я нагнулся, подобрал корзину и осмотрел застрявший нож.
Сзади кашлянули. Я обернулся и увидел Птицеловку Джесс, стоявшую под сводом выхода.
– Начну с того, – заявила она, – что я не знаю, как он проник внутрь.
– Через порог, где ты стоишь, – ответил я, ставя на пол корзину. – Забавно то, что за дверью кто-то наблюдал.
Дубовая Госпожа заложила руки за спину и зыркнула из-под светлых бровей. Ее грива, такого же роскошного цвета, сейчас была собрана в пучок и спрятана под широкополой зеленой шляпой. Шляпа была велика, отчего тонкое лицо и узкие плечики казались миниатюрнее обычного. Из-под зеленого дублета выбивалось грязное кружево. Юбка была темно-коричневая, но я знал, что под ней скрывались зеленые чулки. Ей было не больше девятнадцати, и я, не будь в такой ярости, немедленно поволок бы ее наверх.
– Мы его не видели, – сказала она.
– «Мы»?
– Ладно, я. Но я обходила посты, так что не уверена. За входом наблюдал Силос. Я выясню, в чем дело.
– Дело в том, – повысил я голос, – что меня чуть не кончили в моей же прихожей! Меня спустили с лестницы, выгнали на улицу, а твои наблюдали! Не замани я Клинка в проулок, Ссадина так и ловил бы вшей, а я был бы мертв.
– Я была на подходе.
– Откуда, когда?
– Дрот, чтобы спуститься с крыши, нужно время.
– А Рома?
– А что с ней? – Птицеловка склонила голову набок и нахмурилась.
– По словам Ссадины, ей велели стоять в проулке, откуда он выскочил, но ее там не было.
Птицеловка обернулась и посмотрела в сторону проулка.
– Проверь людей, Птицеловка, – посоветовал я. – Может выясниться, что кого-то перекупили у тебя под носом.
Она резко повернула голову.
– Мои люди не продаются, – отрезала она. – Я не шакалю, и они тоже. Поэтому ты нанял меня, а я – их. Я поговорю с Ромой и выясню, что стряслось, но я ее знаю. Она бы не подвела.
– Советую не ограничиваться разговорами, – возразил я, – иначе подключатся люди, которым это не понравится.
Птицеловка уперла руки в боки:
– Послушай, Дрот, я накосячила. Ты чуть не погиб, а я отвечаю за твою жизнь, и это мой косяк. Ты вправе злиться, но злись на меня. Ссадина, Рома, Силос и остальные – моя забота. Я с ними разберусь. Не надо угрожать наездами на моих ребят – я наеду сама.
Я положил здоровую руку ей на плечо ближе к шее. Она вздрогнула, но не отпрянула.
– Слушай внимательно, – сказал я. – Если кто-то оголяет мой тыл, я сильно огорчаюсь. И воспринимаю это как личное. Поговори с Оленями, которых ты называешь Дубами, и уладь это дело. А заодно передай, что в следующий раз я разберусь с ними сам.
Птицеловка сжала зубы и выпятила нижнюю губу. Тот, кто ее не знал, мог решить, что она дуется, а вовсе не сдерживает желание меня придушить.
– Мои люди, Дрот, – повторила она, – это моя забота.
– Моя шкура важнее твоих людей, – отрезал я. – Имей это в виду.
Птицеловка стиснула зубы чуть сильнее.
– Лучше бы ты… Да, к черту! – Она зажала нос и отступила на два шага, отмахиваясь. – Я не могу с тобой спорить, от тебя жутко воняет. Клинок напал на тебя с ночным горшком?
Я подавил желание взглянуть на свою одежду.
– Это длинная история.
– Тогда расскажешь мне ее после ванны. А я пойду выясню, что случилось с моими людьми, пока не сблевала обед. Еще поорешь или можно идти?
– Не буду, – махнул я рукой. Адреналин иссяк, и я ощутил усталость. – Хотя постой.
Птицеловка остановилась за самым порогом и обернулась. Заходящая луна посеребрила волосы на холке.
– Чего тебе?
– Пошли кого-нибудь разыскать Джелема Хитрого. Сейчас он либо на Латунной улице, либо в Казарменном кордоне.
Птицеловка кивнула.
– Это займет какое-то время. – Она неопределенно помахала в сторону улицы. – Сначала здесь.
– Найдешь меня.
– Да уж наверное, – отозвалась она.
Затем пошла прочь – решительно и стиснув зубы. Я не завидовал ее людям, сейчас их поджарят на медленном огне.
Я присел на ступеньку. Меня ждал Эппирис, но на него не осталось сил. Пять минут покоя. Пять, и не больше.
Я откинулся назад и поморщился: что-то сдвинулось и впилось в поясницу. Ах да.
Я завел руку и вытащил футляр – вернее, то, что от него осталось. Крышка не пережила полета с лестницы и развалилась надвое, а изящные петли и застежка были изуродованы.
Нечистоты подсохли и кое-где отвалились. Теперь я лучше видел инкрустацию: в слоновой кости посверкивали золотые нити и даже блеснуло нечто похожее на драгоценные камни. Да, за такую штуковину можно…
– Сукин сын! – сказал я, осторожно приподнимая разбитую крышку.
Внутри изуродованного футляра на бархатной подушке, надушенной миррой, покоилась узкая стеклянная трубочка. Ее обвивала золотая филигрань; цветочный узор и затейливые символы почти скрывали стекло. Но мне не нужно было заглядывать в оконце, оставленное меж золотых узоров, ибо я и так знал, что там. Но все равно заглянул и увидел старое, поблекшее, грязноватое перо, с конца почти лысое.
Я знал его; точнее, я знал про него. Им пользовался император Теодуа при написании Второй Апологии в попытке примириться с прочими инкарнациями почти два века назад. По всем статьям он оставался самым здравомыслящим, но это не помешало ему в дальнейших воплощениях направить другим своим «я» гораздо более резкие эпистолы.
Я подавил желание трижды поклониться перу, затем еще трижды, а потом снова. Через мои руки прошло столько реликвий, что я был проклят чуть больше, чем навсегда, и не мог надеяться заслужить милость Ангелов таким благочестием.
– Сукин сын! – повторил я, разглядывая золоченую трубочку. – Зачем тебе понадобилась моя реликвия, Федим?

10

Я сидел на нижней ступеньке и пытался сообразить, что к чему. Тщетно.
Атель и Федим, Федим и Атель – была ли между ними прямая связь, или реликвия прошла через много рук, пока не очутилась у Дилера из кордона Десять Путей? И что она вообще там делала? Имперские реликвии ценились людьми богатыми и влиятельными – таких там не было, а уровень Федима был слишком низок.
Все это, похоже, было связано с книгой, которую искали Резуны и их хозяева. Они считали, что книга у Федима; она же нынче могла быть у Ларриоса, и мне вдруг тоже очень захотелось на нее взглянуть.
Я вытащил из кисета с ахрами бумажку и разгладил ее между пальцами. Там говорилось: «имперский», «реликвия» – но что еще? Если между Ателем и Федимом, реликвией и книгой существовала связь, то я влип серьезнее, чем думал, и встал на пути людей, с которыми не желал связываться даже Деган – из-за Клятвы.
Гадство. Надо добраться до Ларриоса и вытрясти из него ответы.
Я встал и осторожно пошел наверх. Ушибы и синяки напоминали о себе на каждом шагу. Левая рука висела плетью, и попасть в комнаты оказалось нелегко, но я справился и даже ничего не свернул. Я спрятал реликвию и веревку Тамаса под половицу и вернулся к дверям лавки Эппириса.
Аптекарь подсыпал что-то в ступку над горящей жаровней. Я распахнул дверь, он не взглянул. Я прикрыл глаза от лампы и вошел.
Глубокий вдох – пусть привыкнут. В нос ударили знакомые запахи, которые, как всегда, слегка отличались от тех, что запомнились с последнего раза. В вечерней аптеке пахло жареным с толикой специй на волнах дыма, масла и ламповой копоти. Ничто не варилось и не мокло, а потому не хватало обычной едучести или гнильцы.
Зрение начало привыкать, и я лучше разглядел Эппириса, сидевшего за одним из двух массивных столов, уставленных бутылками, ступками, чашками, весами и снадобьями. Полки на стенах ломились от товаров: кувшинов с маслами, коробочек с порошками, связок высушенных трав. Еще там порой попадался кувшин или запечатанный горшок с непонятной надписью, которую Эппирис упорно отказывался мне перевести.
Аптекарь взялся за пестик и принялся быстрыми, привычными движениями растирать что-то в ступке. Я подошел ближе, а он снял с полки коробочку, вынул сухую ветку и понюхал.

Дуглас Хьюлик — Клятва на стали (Легенда о Круге — 2)

ДУГЛАС ХЬЮЛИК
КЛЯТВА НА СТАЛИ
Краткое примечание по поводу использования жаргона в книге
Создавая воровской жаргон, которым пользуются персонажи, я вдохновлялся материалами и записями из разных исторических эпох и мест — от елизаветинской Англии до современной Америки. Я не слишком строго придерживался изначальной формы и содержания понравившихся мне слов, приспосабливая их к миру романа. Иногда я произвольно изменял употребление или определение термина, а в других случаях оставлял все как есть. А иногда мне приходилось попросту выдумывать какие-то жаргонные словечки.
Одним словом, на страницах этой книги вы встретитесь с подлинным и выдуманным, оставленным в неприкосновенности и подогнанным под мои нужды жаргоном. Если кто-то не знаком с тайным наречием лондонских воришек девятнадцатого века, да расцветет для него эта история дополнительными красками. А если знаком, то я также надеюсь, что мое обращение с ним не покажется излишне вольным.
Ниже воспроизводится фрагмент афиши для комедии, поставленной лишь единожды: «Принц-Тень: Джанийские приключения в трех актах, изложенные Тобином Теспесом». Пьеса была разыграна во дворе гостиницы «Дубы-близнецы» на окраине Илдрекки и длилась половину акта, пока исполнителей не попросили со сцены под угрозой ножа. Ни одного ее экземпляра до сих пор не найдено.
Действующие лица
Дрот — вор и наушник низкого происхождения, сумевший благодаря небольшому умению и великому везению достичь в своем воровском Круге благородного ранга Серого Принца (к своему собственному смятению).
Бронзовый Деган — член легендарного отряда наемников, известного как орден Деганов. Некогда дружный с Дротом, был предан Серым Принцем и скрылся из империи в неведомые края.
Птицеловка Джесс — пылкая и зачастую неуравновешенная спутница Дрота. Ее работа — «стоять Дубом» (присматривать), покуда Принц отдыхает.
Джелем Хитрый — джанийский мошенник и колдун, или Рот, живущий в Илдрекке. Оказывает магические услуги тому, кто больше заплатит.
Кристиана Сефада, вдовствующая баронесса Литос — бывшая куртизанка, ныне — игрок при Малом имперском Дворе. Намекают на ее связи, а то и на кровное родство с криминальным миром, но это не более чем слухи.
Императоры Маркино, Теодуа и Люсиен — Вечный Триумвират: циклически чередующиеся воплощения бывшего императора Стефана Дорминикоса, основателя Дорминиканской империи. На троне восседает старый и дряхлый Маркино.
1
Я сидел в темноте, слушал биение волн о борт лодки и наблюдал за надвигавшейся Илдреккой.
Даже своим ночным зрением я не мог охватить морскую гладь, раскинувшуюся с этого бока имперской столицы. Она простиралась во всех направлениях, сколько хватало глаз, пока мое волшебное видение не сдавалось перед ночным мраком. Город казался огромным нескладным массивом: неровная черная линия на звездном горизонте. Город, куда мне теперь приходилось возвращаться тайком.
Мой город.
Я снова перевел взгляд на людские фигурки и лес шпилей, выраставших будто прямо из вод Нижней Гавани. Среди этих мачт дрожали и качались огоньки, похожие на морские блуждающие — ходовые огни кораблей на легком ветру.
— И все равно тебе следовало его убить, — сказала Птицеловка Джесс.
Я оглянулся через плечо. Птицеловка съежилась посреди лодки и щерилась, как недовольная кошка, на воду, окружавшую узкий каик. Она вцепилась в планширы, как будто надеялась силой воли не дать суденышку перевернуться. Зеленая плоская шляпа сидела плотно, но это не мешало ветру трепать ее светлые локоны, а я, будучи зрячим в ночи, видел янтарно-золотой ореол. При ее тонких чертах и ясных глазах картина могла быть колдовской, когда бы не грязь, пыль и запекшаяся кровь на лице и воротнике. Ладно, еще синяки под глазами от недосыпа и нескольких дней изнурительной езды.
Я и сам был не в лучшей форме. Бедра и задница уже три дня не ощущали ничего, кроме боли.
— Проехали, хватит, — сказал я, рассеянно погладив длинную парусиновую скатку в ногах. В пятый раз убеждаясь, что сверток никуда не делся.
— Да, проехали, — отозвалась она. — А ты как был не прав, так и есть.
Я глянул на лодочника, что стоял позади нее на корме и медленно, непринужденно орудовал длинным веслом. Он бормотал под нос Девять Молитв на Восхождение Императора: отчасти для ритма, отчасти из желания показать, что не подслушивает. Лодочники, нанимавшиеся пересекать Корсианский пролив ночью без носовых и кормовых огней, предпочитали не рисковать и оставаться глухими.
— Отлично, — произнес я, подавшись вперед и понизив голос до подобавшего шепота. — Допустим, я сделал бы по-твоему и загасил Волка. Дальше что? Что будет, когда пройдет слух о том, что я нарушил уговор? И люди узнают, что он выполнил свою часть сделки, а я — нет?
— Обещание бандиту и слово, данное другому Серому Принцу, — большая разница, черт возьми.
— Ой ли?
— Пошел к дьяволу! Как будто не знаешь!
— В хорошие времена — возможно, но как быть нынче? — Я указал на юг, на ту сторону Корсианского пролива, на огни крохотной бухты у Кайдоса и холмы, темневшие позади грязным пятном, в направлении Барраба с его бедой, которой мы избежали. — Три дня, как оставили труп Серого Принца с моим кинжалом в глазу? И я был последним, кто видел его живым, последним из Круга!
Я покачал головой и еле сдержался, чтобы не содрогнуться. Меня до сих пор мутило при мысли о новостях из Барраба, спешивших по Большой Имперской дороге.
Я снова погладил парусиновый сверток с мечом. Оно того стоило, не могло не стоить.
— Никто, кроме нас, не подумает, что Волк причастен к убийству Щура, — напомнил я. — Улица узнает вот что: два Серых Принца встретились, один ушел. Я. Что из этого следует?
— Но с Волком ты всегда мог бы…
— Нет, не мог. Потому что, если я убью его, это будет выглядеть так, будто я заметаю следы. Если на улицах узнают, что я замочил бандита, который вывел меня из Барраба мимо людей Щура, то будет не важно, что я скажу или сделаю, история готова: Дрот кончил Волка, поскольку тот слишком много знал. Тогда я могу повесить на себя и смерть Щура, все одно пропадать. — Я откинулся на сиденье. — Нет, как бы ни было тошно, а Волк сейчас полезнее мне живым, чем дохлым.
— Значит, пусть себе здравствует?
— Пусть себе здравствует.
Птицеловка выразила свое мнение, плюнув за борт.
Я развернулся и проследил, как основание городской стены Илдрекки растворилось во мраке Нижней Гавани. Пару веков назад там было светло и шумно даже в такой поздний час; причалы заваливали бочками вина, зерном и специями, пока они не начинали стонать; воздух полнился возгласами, глухими ударами грузов и торговым ажиотажем. Но это было до того, как империя решила расширить свои границы на северной и восточной сторонах полуострова, где находилась Илдрекка; теперь самые богатые суда огибали городской мыс, направляясь к Малым Докам, Сваям и торговой пристани, которая была добавлена к имперским морским докам и названа Новой Верфью. Нижняя Гавань, некогда бывшая центром илдрекканской коммерции, стала пристанищем для торговцев древесиной и рыбаков, искателей затонувших ценностей и для барж с нечистотами. И разумеется, для Круга.
Исправному коммерческому использованию подлежало едва две трети доков Нижней Гавани, и остальное досталось нам. Контрабандисты, шпионы и случайные мелкие пираты вкупе со всеми людьми и промыслами, которые к ним прибились, являлись товарным достоянием кордона, названного Мутными Водами.
Я не пользовался этим маршрутом, когда шел на встречу со Щуром, и всяко не собирался прибегнуть к нему, чтобы тайком вернуться в город, который считал своим домом. Но я и не думал, что меня подставят и обвинят в убийстве. Только не после Мирной Клятвы Принцев, которую я дал, как и он, пообещав во время встречи держать клинок в ножнах, а людей — на приколе. Преступный мир империи не очень верил Серым Принцам и их обещаниям, но это не касалось соблюдения Мирной Клятвы. Без нее не стало бы ни перемирий, ни границ, ни переговоров, ни усмирения клановых войн. Мирная Клятва Принцев удерживала прославленных вожаков Круга от взаимного истребления на редких сходках, а это, в свою очередь, не позволяло улицам погрузиться в кровавый хаос. Она не облагораживала нас, но хотя бы делала осторожнее.
Главным же было то, что она не давала пустить события на самотек. Когда такое случалось, Круг привлекал внимание императора. А этого никто не хотел.
Наш лодочник затих, мы приблизились к лестницам, нисходившим в гавань. Не успел я разобрать шуршание киля по камню, как Птицеловка уже вскочила, перевалилась через меня и метнулась к ступеням. Каик закачался, лодочник выругался. Птицеловка тоже. Я сгреб сверток и последовал за ней.
Мигом позже, чуть лодка успокоилась, Птицеловка устремилась по лестнице на причал.
Я полез в кошель, вынул пару серебряных соколиков, прикинул, добавил еще три и проверил, все ли целы. Лодочник шагнул вперед легко и уверенно, как посуху, и я вложил ему в горсть недельный заработок. К его чести, он кивнул и не сказал ни слова, кладя в карман свалившееся с неба богатство.
Я повернулся и оценил осклизлые ступени, качку и парусиновый сверток в руках. Встал на колени, сделал вдох…
— Подбросить?
— Что? — Я моргнул и оглянулся.
— Сверток, — пояснил лодочник. — Ступени скользкие, вам будет трудно с занятыми руками.
— Это понятно, — ответил я и повернулся к причалу.
Главное, угадать момент…
— Он удержится на плаву?
— Что такое? — Я снова обернулся.
— Я спрашиваю, потонет он или поплывет, если уроните? И к вам относится, если на то пошло.
— Послушайте… — начал я.
— Я не хочу, чтобы ваша подруга спустилась и покоцала меня за то, что дал вам утонуть. И от вас не хочу того же, если оброните груз, сходя с моей лодки. По-моему, лучше забросить его наверх, когда доберетесь.
Я вновь оценил ступени, лодочника и водную гладь. Потом завернутый в парусину меч.
— Я не дурак, — сообщил за спиной лодочник. — Надуть такого, как вы, — последнее, что мне надобно.
— Последнее, что надобно мне, — это быть надутым, — произнес я негромко и больше обращаясь к себе.
— Дрот! — прошипела сверху Птицеловка. — Какого черта? Чего ты копаешься?
Я поднял меч Дегана, чувствуя больше, чем просто тяжесть стали, кожи и парусины. Там покоилась история, долг, кровь. Не говоря о нарушенных обещаниях и воспоминаниях.
Дегана я уже потерял, и это не могло повториться с мечом. Не после того, как я нашел его у Щура. И не после того, как чуть не убил за него.
Я протянул завернутый клинок лодочнику. Даже если сбежит, я скорее найду его, чем добуду меч со дна бухты.
Я изменил позу, пойдя супротив мышц спины и ног, и стал ждать, пока каик опять ткнется в лестницу. Когда это произошло, я наполовину шагнул, наполовину метнулся корпусом и оступился в воду только одной ногой.
Обернувшись, я увидел, что лодочник подогнал каик вровень со мной. На секунду он завис над длинным свертком, после чего швырнул его через полосу воды. Прежде чем я успел заволноваться, клинок описал дугу и упал мне в руки. Я прижал его к себе и перевел взгляд на лодочника. Тот уже отчаливал.
— Эй! — позвал я.
Он повернул голову, но грести не перестал.
— Забыл спросить — не слышали ли вы нынче о чем-нибудь примечательном?
«Например, о смерти Серого Принца», — мысленно добавил я.
— Проверяете?
— Именно.
Он ненадолго задумался.
— Нет, не слыхал. — Во мраке сверкнули зубы. — Но много ли я слышу?
Я улыбнулся и стал отворачиваться.
— Эгей! — окликнул он.
Я оглянулся.
— Проверьте клинок. — Короткая пауза. — Ваше высочество.
Его смешок еще звучал над водой, когда я вскинул меч, но все тревоги улеглись, едва я увидел, что сделал лодочник. К мечу Дегана была привязана истертая веревка, тянувшаяся от завернутой в парусину крестовины до участка под острием так, что получилась импровизированная петля.
Лодочник успел превратиться в янтарную кляксу, но я все равно поднял руку в знак благодарности. В ответ донесся не то смех, не то плеск воды.
Я просунул в петлю сначала левую руку, затем голову и перебросил меч за спину. Ощущение было странным, но вышло удобно. Я взобрался по лестнице, хлюпая левой ногой на каждом шагу.
Птицеловка ждала наверху. Ее походный плащ был отброшен назад, являя взору темно-зеленый дублет и ездовую юбку с разрезом. Ссадина стоял рядом, свесив ручищи вдоль тела. Его лицо выражало не больше, чем грубо вырубленный кусок гранита. Губа рассечена. Птицеловка послала его вперед прочесать доки и обеспечить тайный проход в Илдрекку. Мне не было дела до результата, который выдавало его лицо.
— Неприятности? — осведомился я, достигнув верха.
— Недоразумение, — сказал Ссадина.
— Насколько крупное?
Ссадина пожал плечами, намекая на диапазон от сломанных ребер до свернутой шеи у визави.
— Это не станет помехой на пути к Воротам?
— Не советую обращаться к Зануде Петиру.
Мы с Птицеловкой переглянулись. Зануда Петир был в Мутных Водах за одного из мелких паханов, ведал наемщиками, крадеными товарами и обирал скромных судовладельцев. Он также контролировал доступ к старейшему и главному тайному ходу по эту сторону Илдрекки — Воровским Воротам.
Я указал на губу Ссадины.
— Петировы ребята? — спросил я, надеясь на лучшее.
— Сам Петир.
— Послушай, Ссадина… — Я взялся за переносицу.
— Он обозвал тебя дешевкой. Птицеловку обругал еще хуже. Вздумал на нас наехать. Засветил мне левой, когда я его послал.
Я вздохнул. Этого следовало ожидать. Разные паханы и Круг испытывали меня уже три месяца, с тех самых пор, как улица провозгласила Серым Принцем. Оказалось, что получить титул и сохранить его — не одно и то же, особенно когда ты меньше чем за неделю выбиваешься из уличных агентов в криминальную знать. Люди хотели увериться, что я вознесся не случайно, не благодаря тупому везенью.
Неважно, что это и было везением, — главное, возвыситься над удачей. Горстке Петировых бугаев меня не сломить, особенно если я пошлю «потолковать» с ним своих ребят, как только окажусь в городе. Но нынче ночью, всего с двумя подручными, да на его земле, когда городские ворота заперты до рассвета, а за мной поспешают опасные слухи? Не время и не место для обид.
Увы, начинало казаться, что Ссадина держался иного мнения.
— И ты проглотил? — произнес я. — Когда Петир показал зубы, ты ведь остался стоять и все проглотил?
Ссадина глубокомысленно потер костяшки на левом кулаке и не ответил.
— Я правильно понял?
— Когда бьют, раздумывать некогда. Бывает, приходится…
— О, ради Ангелов!
Я отвернулся, убоявшись, что сам врежу Ссадине. Прошел два шага по пристани, остановился, сделал глубокий вдох, потом еще два.
Клинок беспокоил мне спину сквозь ткань, пока я вспоминал его владельца. Губу раскроить? Черта с два. Деган не дал бы Петиру к себе прикоснуться — тот бы и дернуться не успел. Бой завершился бы, не начавшись. Он бы, зараза, и не начался. Будь здесь Деган…
Нет. Довольно. Мечты и прочие фигли-мигли. К тому же я от души наплевал в этот колодец. Пути назад не было.
Я развернулся и пошел обратно под предостерегающим взглядом Птицеловки. Я кивнул. Ссадина был ее человеком, а не моим, ей и оценивать последствия. Если я подниму на него руку, то буду иметь дело с Птицеловкой и мне это не понравится. Колодец еще и наполнился горечью.
— Сильно досталось Петиру? — Я вперил взор в Ссадину.
— Челюсть я вряд ли сломал, если ты об этом.
— Ты вряд ли — что? — Я повторил глубокий вдох. — Как ты ушел? Петир налегке не разгуливает.
— Бросил в него стол и сбежал, — пожал плечами Ссадина.
Я открыл рот, чтобы сказать еще кое-что, но передумал и повернулся к Птицеловке:
— Воровские Ворота отпадают.
— Думаешь? — Она оглядела пристань. — Нам нельзя тут торчать. Сломана челюсть или нет, а люди Петира обыщут все Воды.
Я кивнул. Мутные Воды представляли собой узкую полоску суши между городской стеной Илдрекки и Корсианским проливом. Параллельно стене шла главная магистраль, которая называлась либо Дорогой Угря, либо Склизью — в зависимости от того, с кем общаться. Внизу, в Нижней Гавани, на ней умещалось три фургона; здесь, в Водах, добро если две телеги могли разъехаться и только соприкоснуться ступицами. Большую часть дороги занимали люди, бочки, ветхие лачуги и мусор, оставлявшие извилистый проход, который порой пересекали боковые улицы и проулки. Обходные пути были еще хуже.
Весь кордон представлял собой скопление потайных нор и «малин», но я знал его плохо. Лучше бежать, чем прятаться, если сумеем.
— Нам придется держаться Склизи, если хотим отсюда выбраться, — заметил я, отходя от пристани.
— Насколько я понимаю, друзей у тебя здесь нет? — спросила Птицеловка, пристроившись рядом.
— Нет, — подтвердил я, оглядывая улицу. Что там мелькнуло в подъезде — тень? — Но это не главное.
— Не главное?
— Нет.
— А что же главное?
Тень, решил я, была чем-то новеньким, как и четверо, только что вывернувшие из-за угла на другой стороне. Все они приближались к нам. Быстро.
— Главное — выяснить, далеко ли до границы территории Зануды Петира, — произнес я, извлекая рапиру и боевой кинжал. — Потому что, если ответом будет не «чертовски близко», нам предстоит долгий и тяжелый бой.
2
Я быстро свернул за угол — так проворно, что поскользнулся на кучке рыбьих потрохов у входа в проулок. Мне удалось на бегу удержаться за ящик и сохранить темп. Я собрал целую горсть заноз, но это было лучше общения с парой Петировых Резунов, отставших на квартал.
Я лавировал между бочками и бревнами, не зная, благодарить ли за этот хлам. Он мог сокрыть меня и запутать след, но также и не давал разогнаться. Если я позволю им заметно сократить дистанцию, то никакие горки и помойки в мире не остановят моих преследователей.
Я вырвался из проулка на то, что канало в Мутных Водах за площадь, — большей частью пустырь неправильной формы с прачечной на одной стороне и таверной на другой. Из последней лился чахлый свет, озарявший потертые столы и лавки на неровном патио, сооруженном из случайных досок на голой земле. За столами сидели люди. Двое глянули, когда я миновал их, шатаясь; мои глаза уже жгло от слабого света. Никто не шелохнулся и не вмешался.
Мелкие радости.
Я пересек большую часть площади, направляясь к проему между домами на дальней стороне, когда позади раздался победный вопль.
Ребята Петира. Больше некому.
Я удвоил усилия, вовсю работая усталыми членами и битыми мышцами. Исход из Барраба и засада на пристани подорвали мои силы, но так как альтернативой был бой и, скорее всего, поражение, я устремился в проулок и призвал небеса не посылать мне новых препятствий.
Только бы найти удобное укрытие, или Кроличий Ход, или Воровскую Лестницу, ведущую…
Вот оно. Сами Ангелы послали мне подарок за поворотом: высокую, покатую кучу мусора прямо по курсу. Если я успею забраться на нее и допрыгнуть до нависавшей сзади водосточной трубы, то, может быть…
Едва я наддал, спину пронзила боль. Я должен сказать спасибо за то, что вообще шевелюсь. На пристани меня вытянули по хребтине аккурат перед тем, как нас заставили сделать ноги, и полоса огня протянулась теперь от лопатки и через ребра до бедра. Я так и не знал, рассечение там или здоровый синяк, — ладонь стала красной, когда я завел руку проверить, но кровь могла быть не моя. Я понимал одно: меня разрубили бы надвое, не защити мою спину меч Дегана.
Впрочем, мне было не прыгнуть, будь я располовиненный или целый.
Я обогнул мусорную кучу, споткнулся о меховой ком, ранее бывший кошкой или собакой, и грохнулся. Колено ударилось обо что-то твердое, и я ахнул. Затем поднялся и опять побежал, но далеко не ушел. Через тридцать шагов проулок уперся в тыл здания.
Я огляделся. Должно быть, восточнее занимался рассвет, но здесь, в трущобах Мутных Вод, в глубокой тени городских стен, было достаточно темно для моего ночного зрения.
Я изучил проулок, полный багровых и золотистых огней, и упал духом. Деревянная стена передо мной рассохлась и обветшала, но это не означало, что она легко поддастся. До появления преследователей дыру не проделать. Высоко справа виднелось одинокое окно, но оно было забрано досками.
Сзади донеслись голоса, беспорядочный топот и нечто более зловещее — скрежет стали о камни. Они приближались.
Я шагнул в сторону мусорной кучи. Может, если успею быстро зарыться…
Стоп. Можно придумать получше.
Зазор возле кучи было бы слишком щедро назвать нишей. В лучшем случае это был участок нестыковки двух зданий сразу за вонючей горой, надежно сокрытый в тени домов. То, что я поначалу его прозевал, свидетельствовало в его же пользу; еще лучше, что и ночное зрение не помогло. Если я не увидел, то Резунам с обычным зрением, висевшим у меня на хвосте, было и вовсе не разглядеть.
Хотелось на это надеяться.
Я шагнул к щели, извлек из сапога длинный нож и втиснулся, как сумел, в тесный проем. Было не пошевелиться, особенно с притороченным сзади мечом Дегана, но я был не в том положении, чтобы жаловаться.
Втискиваясь, я потеснил и распугал какую-то мелкую живность. Что-то сильно торкнулось в бок, а что-то пробежало по голени и соскочило с колена. Мои правая нога и часть таза остались торчать на виду.
Я притих и стал прислушиваться, гадая об успехах Птицеловки и Ссадины. Если они вообще еще живы.
Поединок вышел уродливый даже по меркам Круга. В самом начале Ссадина вырубил пару ребят Петира, а Птицеловка уложила еще одного, но мы так и не приобрели превосходства. Едва я опрокинул одного Резуна в бухту, подтянулись другие. Сталь и стратегия быстро уступили место кулакам и ярости, а после, в злобном дурмане, — локтям, зубам и кое-чему похуже. Когда мне наконец удалось оторваться от типа, который пытался раскроить мне спину, — я кончил тем, что протолкнул его глазное яблоко в череп вместе с четырьмя дюймами перекладины от гарды, — моему взору предстала Птицеловка, оседлавшая своего Резуна: она обхватила его талию ногами, а в грудь вонзила кинжал. У меня на глазах ее начала теснить с фланга другая баба, а Ссадина, находившийся в дюжине ярдов и слева, весь залитый кровью, пятился и размахивал мечом, как косой, пытаясь отразить атаку трех громил, прижимавших его к штабелю бочек.
Резунов было слишком много и на причале, и на подходе. Этот участок Мутных Вод принадлежал Зануде Петиру, и тот не скрывал готовности опустошить его — лишь бы расправиться со мной. Пора было сматываться, коли жизнь дорога.
А если я интересовал их в первую очередь…
Отступая, я наделал изрядного шума. Я орал, топотал, стучал рапирой по кинжалу и призывал Птицеловку и Ссадину бежать. Затем, выждав достаточно долго, чтобы удостоиться яростного взгляда от Птицеловки и далеко не таких страшных — от Резунов, я задал стрекача.
За мной погнались трое, еще трое остались. Хотелось большего, но выбирать не приходилось. По крайней мере, Птицеловка и Ссадина получили возможность прорваться и уйти окольными путями или по крышам. Я на это надеялся.
Так или иначе, когда я побежал по улице и нырнул в переулок, до меня донеслись зловещий вопль и всплеск. Голос был вроде бы Птицеловки, но расстояние и топот собственных ног не позволили мне судить наверняка. Если повезло, то звуки означали, что это она одолела нападавших и сбросила в гавань, а не наоборот.
Хруст щепок под кожаным сапогом вернул меня к действительности, и я вжался в мое убежище. Мгновением позже из-за мусорной кучи показался человек. За ним второй. Третий налетел на табурет, который мне удалось подбросить на дорогу, и приложился башкой к лошадиной поилке. Я понял это, благо он подобрался достаточно близко, чтобы, сверзившись, окатить меня водой, и не только. Резвый гад, ничего не скажешь.
Оба оставшихся Резуна сбавили скорость, присматриваясь к теням и выслушивая стихшие звуки, сопровождавшие мое бегство. Я дал им пройти. Темно ли, светло, но еще десять шагов — и они достигнут конца проулка. После этого повернут и пойдут обратно. И пусть мое укрытие было надежным, я не сомневался, что они отыщут меня, как только откажутся от погони и займутся поисками.
Поэтому придется разобраться с ними до того, как они развернутся.
Я присел в моей маленькой расселине и стал считать шаги.
Один… три… пять…
Достаточно далеко.
Я крадучись выдвинулся, используя ночное зрение, чтобы не задеть мусор и хлам и не выдать себя. Рукоятка ножа в правой ладони стала липкой от пота, и я внезапно возблагодарил проволочную обмотку. Мне придется туго и без забот об оружии, способном выскользнуть в самый неподходящий момент.
Чтобы прирезать кого-нибудь без затей в переулке, достаточно подойти сзади и сыграть в Швеца-Торопыгу. Однако имелись две серьезнейшие причины, по которым у меня сейчас этот номер не прошел бы. Во-первых, на Резуне был дублет, и не какой-нибудь, а от мундира нобля. О, разумеется, красивая отделка и пуговицы были отпороты и проданы сто лет назад, но не о них я беспокоился, нет. Даже отсюда мне было видно, что поношенная парча держала форму, а это означало подкладку из конского волоса или шерсти. И то и другое легко отводило кинжальный удар, а то и останавливало. С подходящим клинком — не беда, помог бы хороший стилет или даже заточка ассасина, но у меня их не было. Вместо этого я сжимал широкий листовидный кинжал, больше пригодный для уличных драк, чем для тонкой работы врачевателя сталью.
А во-вторых, они были Резунами. Прозвище дано неспроста: они зарабатывали на жизнь, размахивая клинками. Если я задержусь, гася одного, второй просто зайдет с другой стороны и пырнет прежде, чем я успею сократить расстояние.
Нет, мне придется действовать скрытно, а под скрытностью я понимал скорость. Быстрый и четкий удар куда дотянусь, пусть даже объект на две головы выше меня. Например, в мягкое место чуть ниже правого уха. Чисто, красиво и тихо. Я туда и ударил.
Почти.
Не то он услышал меня, не то вдруг что-то почуял, но, так или иначе, решил обернуться в тот самый миг, когда я прыгнул. Его это не спасло, слишком поздно, но получилось неряшливо.
Может, сумел бы бывалый Клинок — пырнул, поймал, уложил, одновременно переключаясь на следующего. Я видел, как профессиональные убийцы обходились меньшим. Но я не был Клинком и всяко находился не в форме, чтобы ловить такого лося.
Поэтому я просто предоставил уроду валиться и хапать воздух.
Второй Резун, когда я выдернул кинжал из его дружка, уже разворачивался. Я не медлил: истошно заорал, чтобы не думать, и бросился на него в надежде, что мое тело проворнее его меча.
Мы сшиблись и хрюкнули в унисон. Я ощутил, как мой кинжал ужалил. Я вытащил его, сунул, выдернул, сунул. Еще. Потом опять. И еще. И снова. Пока не осознал, что он держится лишь силой моей руки, которой я не помнил когда обхватил его за спину.
Я уронил руку и отступил. Резун рухнул. Этот хоть был без дублета.
Я наклонился, уперся окровавленной ладонью в колено и глубоко, прерывисто вздохнул. Все болело. Все члены налились тяжестью.
Простите, Ангелы, но я устал.
— Молодцом, — сказали сзади.
Я резко развернулся, выставив нож и оскалив зубы.
«Пожалуйста, — взмолился я, — пусть он будет один. Меня хватит только на одного».
Их оказалось двое.
Тот, что был больше, а под «больше» я разумею неизмеримо «шире», вскинул руки. У него были толстые пальцы и курчавая черная борода.
— Но-но! Полегче, приятель. Мы пришли просто посмотреть.
— И мож, похлопать, — добавил второй. Он был копией первого, только выше и стройнее, с таким же носом крючком и рубленым акцентом. Без бороды.
Братья?
Я наспех припомнил всех местных убийц, каких знал. Единственными братьями, исправно работавшими в Илдрекке на пару, были Суставы, то есть не эти. Не то чтобы я с ними вообще встречался, но улица отлично знала, что Сустав Крой предпочитал работать в парике и юбке с фижмами, а на стоявших передо мной не было и женской сорочки.
Значит, не Суставы.
Тогда кто?
— Чуток аплодисментов не помешает никогда, — согласился здоровяк. Он смерил меня взглядом и дважды хлопнул в ладоши, после чего яростно ими потер. — Ну что, Езак, двумя заботами меньше?
— Сальдо становится в нашу пользу, — отозвался длинный.
— Самую малость, братуха. Самую каплю.
— Сальдо? — повторил я.
— Сальдо мщения, конечно. — Первый расплылся в улыбке.
Я уставился на обоих. Неплохо одеты, хотя и в чужие обноски — то есть в одежду хорошую, пусть и подержанную. Несколько прорех, что я заметил, были аккуратно залатаны тканью, специально подобранной в тон. Оружия видно не было, и это еще сильнее насторожило меня.
Значит, не Резуны. Во всяком случае, не Петировы, если судить по лежавшим на земле.
Я медленно нагнулся и вытер о рубашку человека, распростершегося в ногах, сначала нож, потом руку. При этом я не спускал с парочки глаз. Оба одобрительно закивали.
— Сечешь, Езак? — произнес тот, что был шире. — Самоуверенный и в то же время сторожкий. Ах, как жаль, что не видит Амброз!
— Он научился бы за пару минут тому, на что уходит две недели учебы, — согласился Езак.
— А над его «Капитэном» еще пахать и пахать.
— «Луна-красотка шлет лучи, а я крадусь под ней в ночи», — продекламировал Езак. — Во веки веков.
Ах, это актеры.
Я расслабился и выпрямился.
— Рад, что подправил вам сальдо, — сказал я, не зная и не заботясь о том, что они имели в виду.
Я попытался протиснуться мимо них. Отвлечься на пару Лицедеев — последнее, чего я хотел.
Пухлая лапа легла мне на плечо.
— Постой, приятель, — произнес первый. — По-моему, мы можем пригодиться друг другу.
Я застыл и воззрился на его руку. Та, помедлив, убралась с моего дублета.
— Я не нуждаюсь в ваших услугах, — ответил я. — И сам не расположен их оказывать.
— Конечно, конечно. В конце концов, даром ничего не бывает. Но я просто думал…
— Не надо думать.
— Да, разумеется, — улыбнулся толстяк. — Ты деловой человек. Я вижу сразу.
— Учти, братуха, — обратился он к Езаку, когда я отошел на четыре шага, — я отдам половину вечерней кассы, только бы посмотреть, как он пройдет через городские ворота. Там решат, что он побывал на бойне.
— Особенно если учесть, что ребята Зануды Петира прочесывают улицы отсюда до Нижней Гавани, — подхватил Езак. — Жаль, что не мы одни видели, как он несся мимо таверны. Боюсь, что найдутся желающие его сдать.
— Да, это риск. Но о чем я говорю? Любой, кто способен управиться с двумя такими быками, пройдет и через Воды, и через Ворота. — Он щелкнул пальцами. — Какой я молодец, что не предложил ему переодеться и не подсказал, как незаметно проникнуть в город! Не хотел бы я оскорбить такого героя.
— Никогда не оскорбляй братское сердце, — посоветовал Езак.
— Твои слова да Ангелам в уши, братуха.
Я почти услышал, как он театрально кивнул.
Сделав еще два шага, я остановился. Свел пальцы в кулак, и те стали липкими от крови Резунов на ладони; другая кисть пульсировала от боли, полная заноз, а ноги, стоило прервать ходьбу, затряслись. Я знал, что портки испачканы грязью и кровью и то же самое случилось с дублетом и безрукавкой. Можно было раздеться до рубашки, но я полагал, что на спине все равно будет кровь, уже моя собственная.
Ночью, закутавшись в плащ, я мог бы миновать патруль Крушаков, но у портовых ворот, при свете дня? С поддельным паспортом или без него — с такой наружностью меня немедленно запрут, если не хуже. А снова дожидаться ночи мне было некогда; приходилось поспешать вперед новостей, не говоря уже о том, что люди будут искать Птицеловку и Ссадину.
Что касалось бригады Петира… этот конфликт не мог радовать.
Я обернулся. Здоровяк изобразил удивление, Езак откровенно улыбнулся.
— Ладно, — сказал я. — Дайте мне чистую одежду, покажите путь в город, и я обдумаю ваше предложение.
— Вы либо принимаете его, сударь, либо не получаете ничего. Нет денег — нет спектакля.
Я выразительно посмотрел на дорогу, которой пришел.
— Если постоим здесь еще, то наш единственный спектакль будет для ребят Петира. Уведите меня с улицы, дайте чего-нибудь пожевать, и мы потолкуем.
— Договорились! — Борода разошлась от широкой ухмылки. — Ибо «на то и звезды шлют лучи, чтоб не было беды в ночи».
Актеры. Да помогут мне Ангелы.
Мы, члены Круга, особый народ. Еще до того, как двести лет назад Исидор сколотил из нас более или менее прочное преступное сообщество, имперское дно уже веками именовало и определяло себя. За каждой аферой, каждым орудием и разновидностью преступника был закреплен особый термин. Жаргон есть у всех — у плотников, у рыбаков; у нас он тоже имеется и называется «арго» — наречие дна, позволяющее обсуждать дела быстро, просто и скрытно. Если услышите про «Жухло», которое «катает лангреты», то знайте, что речь идет об игре в подложные кости. Если малого называют «тертым Говоруном», то держитесь от него подальше, пока не «заговорил» все ваши соколики. «Спецухи» — метки, «Кидалы» — шулеры и профессиональные нобли, на них залипающие, а «шалман» — таверна, где они встречаются и делят добычу.
Актеры, напротив, болтаются где-то между светлым миром Светляков и темной вотчиной Круга. Одинаково развлекая ноблей и чернь, Лицедеи, однако, не входят в приличное общество: у них нет постоянного места жительства, они не производят ничего ценного, живут и работают странно и как получится. Они совершенно не те, кем кажутся на подмостках; порой говорят на малопонятном языке — почти арго, и часто сочетают в себе высокое и низкое. У большинства есть некоторый опыт кентовской деятельности, что-нибудь простенькое — шулерство или сбыт краденого (странствующие труппы могут прихватить барахло в качестве «реквизита» в одном городе и толкнуть в другом, никто и не заметит), а может статься, расширенное участие в «осуществлении» местной бандой Закона Барнарда. Но кое-что можно утверждать наверняка: актеры не настоящие члены Круга. Они бывают обаятельны и умны, капризны и эгоцентричны, находчивы и неутомимы, но в первую очередь — ненадежны.
Об этом я без устали напоминал себе, когда сидел с кружкой крепленой медовухи и слушал здоровяка, который уже заканчивал рассказ.
— И в этом, сударь, если вкратце, и состоит наше затруднение, — заключил тот.
Я посмотрел на окружавшие меня лица. Актеров была дюжина: семь мужчин и пять женщин. Большинство лучилось надеждой, некоторые вели себя осторожнее и сохраняли нейтралитет, а минимум двое испытывали сомнения. Старуха, штопавшая вывернутую наизнанку рубаху, смотрела и вовсе враждебно, если вообще удостаивала меня взгляда.
Я был склонен с ней согласиться.
Это было безумием.
Я оторвал взгляд от труппы и воззрился на человека передо мной.
— И чем я могу тут помочь?
Тобин — тот из моих знакомых, что был пошире, оказавшийся вожаком труппы — раскинул руки. Мы находились на сеновале извозчичьего двора. Тобин арендовал его как ночлежку и зал для репетиций. Мне, в честь надежды, которую я воплощал, выделили единственный стул.
Они не поняли ни кто я, ни что, а я не стал говорить. Пусть считают меня очередной Отмычкой. Это упростит дело и умерит чаяния.
— Я видел, как мягко ты шел, — молвил он. — Ты Щипач, если я в этом хоть что-то понимаю. И никакой не друг Зануде Петиру, если я правильно рассудил. Друг вражий — враг и мне, но дай кому-то выйти на того, кто вышел на меня, и я навеки…
— Брось этот монолог, или как ты там называешь эту дьявольщину, — вмешался я. — Если я нашпиговал сталью пару ребят Петира, то это еще не значит, что я пойду против него ради тебя.
— Говорил же, что он нас пошлет, — буркнул кто-то сзади.
— Разве я сказал, что позвал нашего друга сразиться с мучителем? — воззвал Тобин к публике и повернулся к Езаку. — Разве я позволил хотя бы намек?
— Ни в коем случае.
— Видишь! — обратился он снова ко мне. — Ничего подобного, сударь мой. Нет, я просто прошу в обмен на нашу щедрую помощь и гостеприимство вернуть нечто, принадлежащее нам и забранное неправильно — куда там, неправедно! — Он улыбнулся улыбкой ценой в три соколика удачным вечером. — По-моему, это сущий пустяк.
Их «щедрость» пока успела выразиться в тазе воды, чтобы я вымылся сам и промыл рассечение на спине, бинтах, чистых рубашке и куртке, а также обещании провести меня в город. Взамен они просили ощипать Зануду Петира.
Петир, похоже, расширил дело: теперь он занялся «хранением» и «страхованием» имущества, проходившего через его склады. Тобин с труппой высадились в Мутных Водах неделю назад, после выступления перед монаршим лицом в столице, которая называлась Хренапомнитьеёполис. К несчастью, большая часть их вещей, включая все пьесы, попала в руки Петира.
Реквизит можно было заменить, а костюмов наделать из утиля, но только не пьесы. Труппа собирала их годами: уникальные рукописи — подлинные и скопированные, купленные и даже краденые, все для единоправного использования труппой. Характерная роль могла кормить труппу годами, а удачная новая пьеса притягивала покровителей и даровала успех, еще сезоном раньше казавшийся недостижимым. Если актеры были слаженным, неистовым, блистательным сердцем труппы, то пьесы — ее душой. И без души труппе было не выжить.
Беда, если отбросить недавние личные счеты с Петиром, заключалась в том, что у меня не было ни времени, ни средств, чтобы вломиться к Карликовому Боссу и умыкнуть сундук, набитый бумагами. Не в смутный период, когда из Барраба летели вести о Щуре даже сию секунду, пока я сидел.
Но было не менее ясно, что Тобин не потерпит отказа, располагая тем, в чем я нуждался.
Я бросил в рот зерно ахрами. Дождался, когда оно размякло под языком, пустило сок и впиталось в кровь. Пусть попотеют, соображая, что им делать, если я откажусь. Я ощутил прилив бодрости и легкости, прислушиваясь к шарканью их ног по соломе.
Наконец я приходнулся и встал. Труппа невольно раздалась, ширя круг. Не шелохнулся только Тобин.
— Сунуться в осиное гнездо никакой не пустяк, — проговорил я медленно. — Петир хоть и в Мутных Водах, но власть. Он не оставит дверь нараспашку для гостей вроде меня — для меня особенно, если учесть, что я сделал с его людьми.
— Но ведь наверняка… — начал Тобин.
— Я не закончил. — Вскинув руку, я огляделся и обеспечил общее внимание. — Если вы дадите мне время, несколько дней или неделю, я верну вам сундук. — («С башкой Петира, в зависимости от того, кому я это поручу».) — Но прямо сейчас, за столь короткий срок, мне не справиться.
— Мы не собирались задерживаться в Водах, — озлился Тобин.
— А я не собирался смывать с себя кровянку бычар — одни Ангелы знают, сколько их было, не говоря уже о том, чтобы платить за проход в Илдрекку компании Лицедеев, однако пожалуйста. Я играю, как умею. Полагаю, вы занимаетесь тем же.
— Откуда нам знать, что ты вернешься и сдержишь слово? — произнес кто-то сзади полным сомнения голосом.
— Вы могли сдать меня Зануде Петиру в обмен на имущество. — Я не сводил глаз с вожака. — Может, выручить и побольше, чем пьесы. Вы этого не сделали.
Тобин прищурился. Он утопил подбородок в складках, давая понять, что думал об этом и воздержался.
— Это было бы просто, но позорно, — добавил я. — Не в моих правилах забывать о таком. Вы можете поверить моему слову.
Старуха фыркнула.
— Слову вора, — буркнула она, не отрываясь от штопки.
В помещении вдруг прекратили дышать. Я больше ощутил, чем увидел, как взоры всех, кроме Тобина, метнулись сначала к старухе, а после снова ко мне.
Я медленно вздохнул и выдавил улыбку:
— Почти такому же лживому, как актерское?
Уголок ее рта дрогнул в легчайшей улыбке.
Собравшиеся расслабились.
— Значит, по рукам! — объявил Тобин. — В обмен на помощь и поддержку славный Щипач добудет наше добро не позднее седьмого дня.
Он простер руки и помог мне подняться. От резкого движения я немного поплыл, но не стал противиться. Когда я утвердился на ногах, он облапил меня другой рукой — спасибо, не тронул раны — и привлек ближе.
— Но помни, вор, — шепнул он мне на ухо, едва шевеля улыбчивыми губами. — Я доверил тебе благополучие труппы. Не сумеешь — мне по сараю, я добуду рукописи иначе, если понадобится. Но если ты подвергнешь моих людей опасности или скажешь Петиру, кто тебя послал, то я постараюсь, чтобы ты поплатился. Пусть мы братья, но у меня есть родня поближе, и у них тоже найдутся длинные ножи.
— Иного я и не ждал. — Я улыбнулся, обняв его в ответ. — Даже не было в мыслях.
3
Я простился с Тобином и его людьми в трех кварталах от городских стен на площади Шестнадцати Ангелов.
Верный слову, руководитель труппы беспрепятственно провел меня не только через городские ворота, но и по Мутным Водам и Нижней Гавани. Я так и не проникся необходимостью высветлить волосы золой и превратить мою эспаньолку в полноценную бороду при помощи овечьей шерсти и клея, не говоря о ходулях, которые называют «сапогами великана» и дополняются длинными портками и фальшивыми ступнями, — но был не в том положении, чтобы спорить. К тому же Тобин справедливо указал, что люди Петира будут искать чернявого коротышку с хитрыми глазами и бородкой, а вовсе не старика с негнущимися коленями, который откровенно нуждается в помощи при ходьбе. Будьте спокойны — участие в параде актеров, растянувшихся на полквартала вперед и распевавших и выделывавшихся по ходу, нисколько не задело моего самолюбия, когда речь пошла об отводе глаз от моей особы.
Не скрою, мне пришлось нелегко. Спроси меня на полпути, стоила ли игра свеч, и я бы ответил, что предпочел бы пробиваться с боем через Мутные Воды и половину Нижней Гавани, чем сделать еще один шаг в этих проклятых колодках. Но зато теперь я стоял на земле в родных сапогах, смыв грим в ближайшем фонтане. По-моему, жертвы себя оправдали.
Однако при наличии выбора я все же выбрал бы бой.
— Об уговоре не забудешь? — спросил вожак, когда я убрал с лица мокрые волосы.
Поверх его плеча я глянул на небольшой отряд Крушаков, отиравшихся в тени здания; красные кушаки выдавали в них городскую стражу. Они были слишком далеко, чтобы услышать, но достаточно близко, чтобы причинить неприятности, если Тобин вздумает устроить скандал.
— Получишь ты свои пьесы, — заверил я. — Не волнуйся.
Тобин приуныл. Было ясно, что теперь он жалел о решении провести меня в Илдрекку. Журавль в небе против синицы в руке, и так далее.
— Да, конечно, — ответил он, — но я все-таки…
Я перестал выжимать волосы и подступил к нему. Даже изобразил улыбку. Это далось непросто, так как он усомнился в моем слове. Дважды.
— Не парься, Лицедей. Я выполняю обещания.
Тобин перевел взгляд с моего рта на глаза. Увиденное его не утешило.
— Да, будем надеяться, что это так.
Я кивнул ему напоследок, вернул лоскутный плащ, которым меня укрыли, чтобы спрятать оба клинка, и удалился.
На ходу я вытягивал шею и радовался тому, что снова видел стены Илдрекки изнутри. Они нависали, вырастая из тени в солнечный свет, а темный кирпич и бежевый камень с рассветом делались красными и кремовыми. Поверх стены вдалеке что-то сверкнуло — острие копья, шлем или доспехи, не разобрать; стену обходили дозором. Я прикинул, видно ли меня оттуда, или я выгляжу неразличимым пятнышком. Наверно, чем-то средним, насколько можно было судить по шкурам освежеванных преступников, набитым сеном и повешенным под парапетом. Сегодня их было четыре. Две недавних, судя по кружившим воронам.
Я опустил глаза и отвернулся. Трупы служили наглядным уроком возмездия за несоблюдение имперских законов, но мне они всегда представлялись напоминанием о цене беспечности. В этом городе она оборачивалась смертью или поимкой, и я не утруждал себя мыслями о чем-то другом.
Не это ли произошло в Баррабе? Не потерял ли я бдительности? Я так не считал, но опять же — спохватываешься, когда уже поздно. А Щур, безусловно, застал меня врасплох, так что не исключено…
Это было очередной встречей, еще одним заходом ко мне с целью умаслить авторитетных повелителей Круга. Еще одним медленным танцем слов и угроз. Будучи новоиспеченным Серым Принцем, я представлял собой неведомую потенциальную угрозу — вдвойне, ибо никто, даже сам я, не ждал моего возвышения. Но стоит убить легенду вроде Тени, дотла спалить кордон, остановить войну и надуть империю, как улица начинает видеть в тебе человека, который знает, что делает. Тебя называют Принцем. А кто поспорит с улицей? Только не я. Не Нос, которому повезло достигнуть высот. И не другие, как мне казалось, Принцы — во всяком случае, не сразу и не напрямик.
Желание оспаривать глас улиц Илдрекки проходит с опытом. Это относится к членам Круга, вдобавок не лишенным ума.
А Щур был умен. Умнее, чем я считал. В отличие от горстки других Серых Принцев, с которыми я познакомился, он предпочел не выглядеть напыщенным индюком, не нацепил маску ментора, не попытался предостеречь меня от представителей моего нового круга. Он просто предложил поговорить о делах как контрабандист с контрабандистом. И я пошел, приняв во внимание его связи не только в южной трети империи, но и в далеких королевствах. Не без опаски, разумеется, но пошел. Мне были нужны эти связи, нужна эта сеть. Без денег организацию не создашь, а ради них мне предстояло толкать не только то, что я умел, — священные реликвии.
Щур, безусловно, все это знал. Но ведал и большее: ему было известно, как ко мне подступиться. Потому что Щуру, как и мне, повезло.
Дело было в том, что Щур нашел меч. Меч Дегана.
Я хорошо запомнил шок, который испытал, как только Щур воздел почерневший клинок. Когда я видел этот меч в последний раз, Деган швырнул его в огонь, охвативший здание, — отправил на погребальный костер моих ошибок заодно с нашей дружбой. Ради меня он рискнул всем, во что верил и чем являлся, а я отплатил ему предательством. Казалось правильным оставить меч на месте: кто я такой, чтобы дотрагиваться до символа Дегановых потерь?
И вот он мало что в чужих руках — у Щура! И тот угрожает им мне? С намеком на то, что я был не один, когда умер Тень? Что я подрядил для этого Дегана? Что ж, это никуда не годилось. Ни его угрозы, ни то, конечно, что он при этом держал меч Дегана.
Этим клинком мне мог угрожать только один человек, и это был не Щур.
Поэтому я извлек свой и отобрал у Щура меч Дегана.
И угодил прямо в его силки.
Птицеловка, естественно, поняла это первой. Я был слишком зол, чтобы думать о последствиях; чересчур сосредоточен на мече, чтобы заботиться о нарушенной Мирной Клятве. Но Щур, как указала Птицеловка, моими стараниями уже не нуждался в мече Дегана, чтобы подкрепить свой рассказ, — он разжился кое-чем получше. Я обнажил клинок, нарушил слово и угрожал ему смертью — то есть совершил именно то, чего мы оба поклялись не делать.
И я повелся на это не задумываясь. Щур подставил меня, а я отплатил гаду тем, что изобразил его честным Серым Принцем.
Будь оно проклято.
В конечном счете у меня не осталось выбора: я должен был извиниться. И вот, собрав моих людей и наступив на горло собственной гордости, я отправился через Барраб к месту встречи в надежде найти Щура и уладить дело.
Порядок, я нашел его — мертвым, с моим кинжалом в глазу и в окружении троих его людей, распростершихся вокруг.
После этого мне не оставалось иного выбора, как только покинуть Барраб и обогнать спешившие в Илдрекку новости. Волк, азаарский бандит и контрабандист, который провел нас через холмы, оказался в этом смысле бесценным подспорьем. Остальные подручные Щура, находившиеся в Баррабе, каким-то образом пронюхали о наших планах, и наше путешествие оказалось опаснее, чем представлялось. Пока мы не удалились от города на приличное расстояние и не углубились в холмы, я был лишен удовольствия задуматься о местонахождении Волка во время моей встречи с Щуром и осознать, что он не показывался, пока мы не нашли трупы. При этом я помнил, что Волк хорошо разбирался в ножевом бое, а Щур был убит коротким клинком.
Впрочем, когда я это понял, было поздно: Волк уже исчез.
Дорога домой стала невыносимой из-за нытья Птицеловки на тему «я же тебе говорила».
Я всячески старался держаться проездов и улиц Илдрекки. Кружным путем было быстрее, но я не настолько разбирался в поворотах и тупиках, чтобы вполне воспользоваться его преимуществом. Вдобавок я знал, какого рода события случаются в незнакомых переулках, и мне было некогда в них участвовать.
Я вновь задался вопросом о судьбе Птицеловки и Ссадины, не зная, живы ли Птицеловка и ее подручный. Несмотря на спешку Тобина и бдительность Езака, я наскоро обыскал соседние кварталы, включая отрезок Склизи. Я надеялся найти не столько Птицеловку, сколько горку камешков или знак, нацарапанный на стене или дверном косяке, — ее воровскую метку, которая сообщила бы мне, что та жива и пребывает на улицах. Но знаки все были не ее, а несколько субъектов, с которыми я рискнул переговорить, ничего о ней не слышали. Все, что я мог сделать, — поставить свои метки под парой-тройкой подоконников и приладить к косяку трактирной двери пучок голубиных перьев, дабы уведомить, что я ее искал.
Я вышел из кордона Пяти Колоколов и пересек угол Иголок. День был базарный, и я уклонился от главной площади с ее древними каменными столбами. Вместо этого я пригнулся и зашагал второстепенными улочками мимо телег с грузом шелка, шерсти и льна, не обращая внимания на оклики торговцев и их зазывал. Слабая вонь золы и несвежей мочи — следы, оставленные красильным процессом и не вполне выветрившиеся, — перебивалась более густым запахом пота людей и мулов, томившихся на летней жаре.
Я почти выбрался, когда уловил новый — кардамона и тмина с толикой цитруса, покоившийся на волне густого, дразнящего аромата жареного мяса. Желудок ответил на зов, и я осознал, что, с тех пор как покинул каик, не ел ничего, кроме пары яиц в мешочек и крепленого вина у Лицедеев.
Глотая слюну, я пошел на запах, и он привел меня к уличному торговцу, колдовавшему над грубой металлической решеткой поверх рифленой жаровни, полной углей. Он обосновался по соседству с узким переулком неподалеку от следующего перекрестка. Вокруг собралась небольшая толпа, смотревшая и ждавшая, в то время как он ловко извлекал из котелка с приправленным специями йогуртовым маринадом нарезанное кубиками мясо барашка, пронзал его тростниковым шампуром и выкладывал на решетку. Затем по готовности насаживал на острие половину молодой луковицы, быстро обжаривал и с виртуозной небрежностью подавал.
Я заказал два, прикинул и в последний миг заменил на четыре. Тот спокойно добавил мяса на гриль. Поскольку кордон был не мой и я не хотел привлекать внимание, я дождался своих шампуров, вместо того чтобы взять первую четверку готовых, как поступило бы большинство Кентов.
Держа по два шампура в каждой руке, я дошел до соседнего переулка и привалился к стене, чуть сместившись так, чтобы меч Дегана не терся о повязку. Сняв губами горячую луковку, я аккуратно положил два шампура на плошку разместившегося рядом нищего.
— Осторожно, — сказал я невнятно, лук мешал. — Горячо.
Попрошайка взглянул на подношение и неистово закивал, щерясь в улыбке. Он сотворил имперское благословение оставшимися тремя пальцами перебинтованной десницы, потом благодарно сложил ладони лодочкой. Он был воплощением жалкого нищеброда, признательного за свалившееся с неба изобилие.
Так было, пока я не посмотрел ему в глаза, где на мгновение уловил холодный расчет и жесткое сомнение, разбор плюсов и минусов, риска и шансов, обозначенных моим простым жестом. Чего мне нужно? Можно ли выклянчить еще? Не подстава ли здесь? Но все это лишь промелькнуло: нищий понял, что я смотрю — нет, вижу, — и поспешно скрыл свои чувства и отвел взгляд.
Но все равно знал, что я увидел его нутро.
Я проглотил лук и принялся за баранину, предоставив нищему смотреть в сторону и размышлять. Обугленная поверхность приятно сочеталась со сладкой влагой йогурта, пропитавшего внутреннюю часть.
Нищий потянулся и тронул шампур, но не взял.
Это была уловка. Я увидел, как другая рука скользнула в лохмотья. Нож? Дубинка с гвоздями? Или резиновая? Это было не важно. Я не собирался без надобности провоцировать Мастера-Чернеца на его родной территории.
Я проглотил кусок и показал на пузыри у него на ноге — мерзкие, изжелта-белые, мокнущие.
— Хорошая работа, — похвалил я. — Мыло и уксус?
Это был обычный рецепт в Сословии Увечных Сачков: намылить кожу, капнуть крепкого уксуса и щеголять «язвами».
Этот малый был не лишен известного дарования: похоже, он добавил в мыло какой-то краситель, придав пузырям зеленоватый оттенок. Результат впечатлял.
От моих слов с него слетела всякая скорбь. Он остро и пристально уставился на меня, одновременно сунув один шампур в лохмотья и поднеся ко рту второй.
— Чем промышляешь? — осведомился он, жуя для невнятности. — Нос, Шептун или еще кто?
— Еще кто, — улыбнулся я.
— Не знаю тебя.
— Не знаешь. Я просто шел мимо.
— Ну и ступай.
— Так и сделаю. Но я отлучался. Плавал. Решил надыбать местного спеца и послушать звон.
Он впился в мясо, оторвал и глянул по сторонам. Ищет помощи или боится быть застуканным за разговором с кем не положено? Если он Ухо для местного Носа, то его общение со мной, когда уйду, чревато неприятными вопросами.
— Чем промышляешь? — повторил он. — Чего ко мне прицепился?
— Старая привычка, — ответил я честно.
Меня не было в городе больше недели, и теперь я хотел — нет, испытывал потребность! — знать, что творилось на улице. Конечно, у меня были свои связные — люди, которые выполняли мою работу, — но здесь их не было, а я не хотел тратить время на поиски.
— Мне всего-то и нужно сориентироваться, — сказал я. — А лучше вас, Мастеров, ищеек нет.
Нищий долго смотрел на меня, затем толкнул свою плошку. Я бросил соколик и пять совушек — щедро за то, чего пока не получил. Он сгреб монеты, когда те еще плясали, и кивнул.
— По мелочи или вообще?
— Вообще. — Меня не интересовали кордонные пересуды, только городские. — Но сначала мелочь.
Он настороженно взглянул, но все же ответил кивком.
— Мне нужно узнать о некой Птицеловке Джесс, — продолжил я. — Ее не было в городе, но ночью или с утра она должна была проскользнуть. Невысокая, светлая. Горластая, когда злая.
— Из Круга?
Я кивнул.
— О невысокой злой женщине, горластой или нет, ничего не слыхать. — Нищий помотал головой.
— Как насчет типа с кликухой Ссадина?
— Тоже невысокий и горлопан? — На лице нищего появилась кислая мина.
— Все наоборот.
— Ничего.
Я подумал. Рискованно, но…
— Есть еще азаариец с погонялом…
— Я думал, тебе нужны общие новости, — перебил нищий, — а не дневная сводка приездов и отъездов. — Он снова побарабанил по плошке. — За бюллетень отдельно. Подумай хорошенько, чего ты хочешь.
— Ладно, — махнул я рукой. Пошлю людей, когда вернусь на дружескую территорию. — Давай вообще.
Нищий снял с шампура очередной кусок и принялся жевать, изучая меня. Прикидывая. Я притворился, что мне наплевать, и покусывал голый шампур.
— Щур мертв, — сообщил он наконец.
Я не подавился, но было близко к тому. Мне удалось обойтись кашлем, после чего я сглотнул и переспросил:
— Что?
— Щур. Серый Принц. Я слышал, его убили где-то на юге.
Уже? Так быстро? Я думал, что у меня есть еще минимум день даже после задержки, вызванной Занудой Петиром и Воровскими Воротами.
— Когда? — спросил я.
Должно быть, все только начиналось, и я был на переднем крае волны.
— Не знаю. Думаю, недавно. Иначе это не стало бы свежей новостью.
— Нет, — поправил я. — Не когда замочили Щура, а когда ты узнал?
— Хм.
Он уставился на улицу. Пальцы правой руки — даже те, которые были скрючены и скрыты под грязным бинтом, — зашевелились, отсчитывая часы.
— Четыре.
— Часа? — Я медленно выдохнул.
— Дня.
Дня? Это было невозможно. Четыре дня назад Щур был еще жив. Во имя Ангелов — я сам говорил с ним третьего дня!
— Ты уверен?
— В том, что Щур мертв, или в том, что узнал четыре дня назад?
— В том и другом.
— Насчет того, что его замочили… — Нищий пожал плечами. — Улица гудела, я поверил. А в первый раз услышал… да, четыре дня как.
Мать-перемать! Бессмыслица. Кто объявил его мертвым до того, как он умер?
Я сглотнул, не желая задавать следующий вопрос, но выбора не было.
— Кто его кончил?
— Новый Принц, Переулочник. Называл себя Дротом, что ли. Наверно, не терпится сделать имя.
Нищий покачал головой и не заметил моей гримасы на последнем прозвище, которое навесило на меня дно. Переулочник? Да неужели? Это было немногим лучше последнего, что я слышал перед отъездом, — меч Тени. Тьфу!
— Кто тебе сказал?
— Что? — вздрогнул нищий.
— Ты слышал.
— Отвали.
Понятная реакция. Он не знал меня, и это означало, что я перешел границы. Будь у нас общее прошлое, сиди он у меня на приколе полгода или год, я мог бы спросить об источниках и рассчитывать на ответ. Но обойтись немногим больше угроз и дармового завтрака?
Но мне все равно придется выяснить.
— Добро, — согласился я. — Давай так: не говори кто, скажи только где. Назови кордон, откуда это поползло, а дальше я разберусь.
— Пошел ты, Нос! Хочешь докопаться — рой сам.
Неправильный ответ.
Я был на корточках, он сидел. Мне не составило труда развернуться и навалиться коленями на его таз и бедро, прижав к земле. Не менее просто было врезать ему локтем в челюсть.
Его башка мотнулась от удара, смягчив отдачу, и правая рука взлетела. В ней был дорогой, отлично заточенный кинжал, который устремился ко мне. И замер.
Конец моего шампура первым уперся ему в горло. Я чувствовал под деревянным острием вкрадчивое биение шейной жилы. На шампуре осталось два куска баранины.
Мы так и устроились, взирая друг на друга: его нога была прижата моим весом, корпус привалился к стене, мой деревянный шампур приставлен к его шее.
— Будь умницей, — посоветовал я.
Он сделал вдох, глотнул и опустил свой клинок. Я ослабил нажим.
— Отлично, — произнес я, дыша прерывисто. — Расклад такой: я не хочу с тобой ссориться, не говоря о твоих братьях и сестрах…
— Слишком поздно.
— Но смирюсь с этим, если мне придется пойти на грубость ради кое-каких сведений. Мне не нужны твои лучшие шептуны, и я не прошу никого выслеживать. Мне нужно только выяснить, где ты услышал звон и где его услышали твои звонари.
— Зачем?
— Затем, что бо?льшую часть времени я продолжаю зваться Дротом.
Глаза нищего расширились.
— Теперь ты знаешь, на кого натравить свою гильдию, если захочешь. Последнее, что мне сейчас нужно, — разборки с илдрекканскими Мастерами-Чернецами, но ты видишь, в каком я положении. Мне нужно выяснить, как далеко это расползлось и откуда пошло.
Он кивнул.
— Где ты об этом услышал? — спросил я.
— Пошло из Ржавых Вод, как я понимаю. И может быть, еще из кордона Каменной Арки.
Я выругался. Мне приходилось действовать из Каменной Арки, когда она соседствовала с центром старой территории Никко. Теперь этот кордон поделила пара паханов. Один из них владел и Ржавыми Водами.
Шатун.
Мы не ладили с Шатуном, даже когда оба ходили под Никко, и в этом была ирония, ибо в итоге мы оба предали Туза. В нашу последнюю встречу Шатун катался по мостовой, выблевывая кишки, — в основном потому, что я пнул его в пах. Но по заслугам, так как до этого он приставил к моему горлу клинок.
С тех пор он ухитрился отчекрыжить приличную территорию и набрать достаточно быков, чтобы стать Тузом в своем праве. Да, я взлетел еще выше, но существует ступень, на которой можно загасить человека только за то, что он тебя раздражает. К несчастью, Шатун достиг этой ступени. На сегодняшний день.
Я отнял шампур от горла нищего. Он не воздел кинжал, когда я подался назад и встал, — лишь почесал, пялясь на меня, ногу. Я поправил на спине завернутый в парусину меч Дегана и бросил в плошку золотой сокол.
— Приношу извинения, славный Мастер, — молвил я. — Мне не хотелось обойтись с тобой столь неучтиво.
— А я не хотел послать Серого Принца, — ответил он. — Мы квиты.
Монета успела исчезнуть. А я даже не заметил, чтобы он хоть шелохнулся.
— Это ты сделал? — окликнул он, когда я уже поворачивался.
— Разве сейчас это важно? — Я остановился.
— Может быть. Для меня. Для нас.
На миг я задумался над его выбором слов, после чего произнес:
— Я был там, но не мочил его. Если на то пошло, это он на меня наезжал.
— Доказать можешь? — прищурился нищий.
— Не хуже, чем люди Щура докажут обратное. Но это не значит, что я лгу.
Нищий рассеянно поскребся сквозь рубище, вылавливая что-то незримое на груди.
— Щур всегда был гадом, когда доходило до знатоков нищенских понятий, — сказал он наконец. — Уже приподнялся, а все был жмот. И пнуть нашего брата всегда готовый. Я передам твои слова моей семье. Не знаю, поможет ли, но…
Он повел плечом.
Я ответил благодарственным кивком и пошел обратно на улицу.
Я знал, что меня подставили, но такого не ждал. Пустить слух о смерти Серого Принца еще до того, как это стало фактом? Прежде чем им доложился убийца? Тут нужно больше, чем яйца. Если бы Щур выжил и засветился в городе, будучи объявлен покойником, он стал бы легендой. А если бы я вернулся, поладив с ним? Что ж, сплетник приобрел бы двух недовольных Серых Принцев. Хорошего мало.
Я недоверчиво встряхнул головой. Нет, навернись хотя бы часть плана, накрылось бы все. Это означало, что люди, стоявшие за этим, не просто спланировали действо — они не сомневались в успехе. Только так и не иначе. Провал был не просто недопустим, но и вообще не рассматривался. Чем бы ни кончилась встреча в Баррабе — святые Ангелы, они и ее подстроили? — Щур был обречен на смерть, а я — на судьбу изгоя.
Сделано было мастерски. Не то слово, черт побери: почти безупречно. А потому заведомо не Шатуном.
Но это не означало, что он ничего не знал. Ни в коем случае.
4
Солнце едва пощупало западный горизонт, когда я наконец достиг вершины Пьяной улицы. Кривая улочка находилась под самым гребнем одного из пяти илдрекканских Старых Холмов, по соседству с тем, что раньше являлось центром города, а ныне превратилось в почти убогий кордон, имевший больше истории, нежели престижа. Попав туда в первый раз, после того как стал Принцем, я предвкушал свежий ветер, присущий возвышенности; сейчас, остановившись вытереть лицо и перевести дух, я вспомнил, почему предпочел кордон Каменной Арки. Быть может, моя былая округа снискала толику опасностей и затхлой вони, но мне не приходилось взбираться на холм всякий раз, когда я спешил домой, — а главное, не после полного дня работы на улицах.
Я шел через Илдрекку остаток утра и большую часть дня. Обычно это не занимало столько времени, но день был по мелочи праздничный: Торжественный Смотр Малого Воинства пришелся на праздник Тцемикля, ангела-хранителя алхимиков, и улицы центральных кордонов были забиты гуляками, участниками парада гильдий и теми легионерами, которым повезло вытянуть черную горошину и получить увольнительную. Даже в проулках оказалось людно. Мне было временами не протолкнуться между Лярвами, лепившимися к стенам, пьянчугами, извергавшими пиршественные дары на мостовую, и Щипачами, которые подкарауливали и чистили отбившихся и беспечных.
Все это затрудняло и сбор информации — еще одно дело, которым я занимался или, по крайней мере, пытался заняться по дороге домой. Вести о Птицеловке? Ни одной. Не слышал ли кто-нибудь, откуда пошел звон про Щура? Об этом не знала ни одна душа. Ничего, кроме быстрых пожатий плечами, понуренных голов и невнятного бурчания, похожего на ответы, но ни о чем мне не говорившего. Похоже, что улице было нечем со мной поделиться.
Да ей и не сильно хотелось. Я стал Серым Принцем, а Круг предпочитал говорить не с Принцами, а о них. Уличная мудрость гласила, что Принцы вездесущи и участвуют во всем; привлечь их внимание означало сделаться бездумным орудием в их руках. В контексте репутации это было заманчиво: никто не кантует и мало кто идет поперек. Но на практике? Уличная жизнь становилась подлинным наказанием, особенно если вы привыкли работать на дне.
В глубине души я надеялся, что окажусь исключением и мой недавний более низкий статус позволит навести мост через пропасть, лежащую между фраером и властелином криминального мира. Но ничего не вышло, и бо?льшая часть Круга не хотела испытывать судьбу. Несколько месяцев назад я принадлежал улице, но, едва я возвысился, это прошлое зачеркнули. Слухи и сплетни стали не про мою честь. Не для моих ушей.
И все это, черт побери, не помогало мне в поисках Птицеловки.
Я в очередной раз свернул и пошел по Стряпчей улице. По обе стороны неровными рядами тянулись переплетные и букинистические лавки, перетасованные, как на неряшливой книжной полке. Вот магазин Фахельтрагера, известный подбором эротики времен Второго Регентства и философии Четвертой Реформы; вот Фальконетто, лучшая в городе лавка древних руководств по боевым искусствам; слева — переплетное хозяйство Лазаруса, специализирующееся в фальшивой позолоте и тисненых обложках. Они, как и прочие, были главной причиной моего переезда сюда: я хотел поселиться ближе к поставщикам опосредованных знаний с их лежалым товаром. То, что я заходил в эти лавки реже, чем мне хотелось, не снижало очарования. Сам факт их существования оправдывал подъем на кручу по дороге домой. Как правило.
Я провел пальцем под перевязью вкупе с веревкой и поморщился. Под грузом Деганова меча они весь день напролет врезались в плечо, и его начало саднить. Я сбросил упакованный клинок и вздохнул. Несмотря на веревку, перехватившую его подле гарды и у кончика, тот все равно напоминал скорее длинную скатку материи, нежели меч.
Я взвесил оружие на ходу. Что дальше?
Не то чтобы я собирался вернуть его Дегану. Он наглядно продемонстрировал свой настрой, когда три месяца назад швырнул меч на пол и вышел из горящего склада. Не мог я и спросить, не передумал ли он. Деган, действуя в своей исконной манере, исчез с улиц — он растворился, как часто бывало в прошлом, но только дело было не в афере и не в работе по найму. И я знал, что теперь — навсегда.
Конечно, мне хотелось для спокойствия совести пуститься на поиски, но я этого не сделал и предпочел уважить его волю и не соваться не в свое дело. С учетом зла, которое я ему причинил, это казалось меньшим из того, на что я мог пойти.
Мне удавалось держаться, пока Щур не извлек меч Дегана и не помахал им перед моим носом.
Да будь он проклят, косоглазая сволочь!
Я переложил наследство Дегана в левую руку и ускорил шаг. До дома осталось пять кварталов. Всего-навсего пять, пройдя которые я смогу перевести дух, выспаться и, может быть, поразмыслить.
Я прошел всего два, когда меня крепко взяли за шею и направили в дверной проем. Было бы не так скверно, будь дверь открыта.
— Что… — начал я, но приложился к ней башкой, да с рикошетом.
Я отпрянул, и процедура повторилась. На сей раз невидимая кисть осталась на шее, тогда как ее подружка сгребла мою правую руку и заломила за спину. Плечо взорвалось. Меч Дегана глухо ударился оземь.
— Кто здесь? — гаркнули за дверью.
— Привет, Дрот, — произнес голос над ухом. Женский голос. — Ну что, Нос? Не так уж трудно тебя найти, как ты думал?
Я все еще силился выяснить, что, черт возьми, происходит, когда меня дернули назад и развернули. Мне было впору ожидать клинка, приставленного к горлу, но вместо этого меня впечатали в каменную стену.
Запястный нож мгновенно скользнул в мою ладонь.
Его выбили не менее проворно.
— Ай-ай, — произнесла женщина, отступив на шаг, — мы остались без железок.
Из-за двери послышались возня и брань.
— Проклятье, Сирил, это ты? — окликнул голос.
Мы с женщиной не ответили.
Я моргнул, восстанавливая зрение после общения с дверью. Фигура, стоявшая передо мной, оставалась размытой тенью, нечетким силуэтом в свете дня. Одна из приближенных Щура? Боевичка из прежней организации Тени, не слышавшая о прекращении вендетты? Или кто-то совершенно посторонний?
Так ли это важно?
Я бросился вперед.
Женщина посторонилась, поймав луч света на отделанную медью гарду меча. Деганского меча.
Паскудство. Дело грозило принять нехороший оборот.
Медная Деган отразила мою атаку почти небрежно, отступив в сторону и одновременно шлепнув меня по виску смуглой ладонью. Я пошатнулся, взмахнул руками и грохнулся.
Позади отворилась дверь.
— Клянусь возродившимся императором, Сирил, тебе было сказано… ох!
— Проваливай, — велела Медная Деган. — Живо.
Дверь захлопнулась, и почти сразу громыхнул засов. Жаль, что я не по ту сторону.
Поднявшись кое-как, я обернулся. Медь стояла надо мной со скрещенными руками и выражением легкого презрения на лице. Или, может быть, скуки. Мы были недостаточно знакомы, чтобы различить.
Прохожие уже перестраивались, обходя нас стороной.
— Значит, это не светский визит? — спросил я, утирая нос.
Крови не было. Я провел тылом кисти по лбу. Есть, но немного. Спокойствие.
— Иди за мной.
Медная Деган повернулась и зашагала по улице, не утруждаясь проверкой, послушался ли я, и не боясь показать мне спину. Да и с чего бы? Она была членом одного из лучших в империи ордена наемников, и если я сунусь, то это кончится только большей кровью — исключительно моей. Что касалось побега, тот обещал завершиться тем же, но к крови добавится пот.
Я подобрал нож, проверил меч Дегана в свертке и поспешил за ней.
Медь свернула в ближайшую боковую улочку. Миновав пять дверей, она шагнула в проем между лавками торговца чернилами и продавца целебных мазей. Я устремился туда же.
— Для сведения, — произнес я, дотронулся до лба и показал ей окровавленную ладонь. — Это даром не пройдет. Даже Дегану.
— Если надеешься расплатиться — попробуй.
Я смерил ее взглядом — больше для понта. Мне было ясно, что я с ней не справлюсь. Она была выше меня, но не каланча и, против ожидания, субтильна. Темные волосы туго уложены. Медная Деган не выглядела похожей на мечницу. Когда бы не увесистые ножны на боку и собственно меч — отделанный медью, разумеется, и с гардой, похожей на каскад резных чешуек, которые защищали рукоять. Единственным намеком на ее мастерство были широковатые плечи. Да еще глаза. Вполне под стать ее ремеслу: холодные, суровые и отрешенные — очи, необходимые для работы, которая сводится к размахиванию сталью в служении чужим целям. Глаза, говорившие, что их обладателю на многое начхать, особенно на тебя.
Я глянул в них и отвернулся. Чертовы Деганы.
— В другой раз, — сказал я.
— А, — обронила она, не сильно встревожась. — Нам нужно поговорить.
— О чем?
— А ты как думаешь?
— Послушай, я уже говорил твоему ордену… — Я вздохнул.
— Я здесь не по велению ордена, а по собственной воле. — Она подалась ко мне и понизила голос: — Потому что ты солгал.
— Солгал? — Теперь я выдержал ее взгляд. — Я был единственным посторонним в помещении, набитом Деганами, и отвечал на вопросы о мертвом Дегане и о пропавшем Дегане. Мне не придумать места хуже для лжи. По-твоему, я совсем недоумок?
— Ровно столько, сколько тебе нужно. — Ее палец уперся мне в грудь и ткнул. Ощутимо. — Мы оба отлично знаем, что ты наплел ордену сплошной чуши. Член Круга, убивающий Дегана? — Она покачала головой. — По-твоему, я тоже полный недоумок?
— Я плохо тебя знаю, чтобы судить о степени. Может, подскажешь?
Палец ткнулся опять, мало чем отличаясь от клинка. Я поморщился и отступил на шаг.
— Что случилось с Железом, Кент?
— Тебе уже сказано. — Я отвел ее руку. — Железного Дегана убил Тень. Как еще объяснить меч Железа на трупе Тени в Десяти Путях? Он замочил Железо и принялся за меня. Я видел этот проклятый меч у него в руках.
— И ты ухитрился убить человека, который, по твоим словам, сразил моего собрата по оружию? — Она еще раз смерила меня взглядом. — Это ты-то?
— Мне повезло, — пожал я плечами.
— Так повезти не может.
Конечно, она была права: я солгал. Внаглую. Я пережил свидание с Тенью лишь потому, что Деган в последний миг отвлек Серого Принца и дал мне возможность убить того. Другое дело, что я не собирался сообщать ей об этом, потому что не хотел выдавать Бронзового Дегана и доводить до сведения ордена, что Деган сразил Железо единичным, точным выпадом; мне было нужно сохранить от них в тайне то, что это я положил меч Дегана на останки Тени. Будь я проклят, если сдам его Меди и остальным, рассказав правду, так как иначе они затравят его за гибель Железа.
— Послушай, — произнес я. — Хочешь верь, хочешь не верь — мне наплевать. История не изменится, сколько ни прикладывай меня лбом о дверь. Я думал, что ты уже сообразила.
Медь отступила и скрестила руки с видом опасной женщины, ведущей неприятный внутренний диалог.
Она была первой, кто начал допрашивать меня о Дегане, а после она же приволокла меня на встречу с пятью представителями ордена. Им не понравился ни мой рассказ, ни то, что не осталось живой души, которую можно было бы обвинить в исчезновении Дегана, не говоря уже о смерти Железа. Этого «не понравилось» хватило, чтобы после «беседы» с ними я неделю мочился кровью. Правда, Медная Деган меня не тронула, но было ясно, что она не разделяет выводов, к которым пришли ее товарищи.
Это-то меня и встревожило. Настораживают как раз хладнокровные. Всегда.
Наконец она вздохнула и уронила руки.
— Ладно, Кент, — изрекла она утомленно, — раз мы здесь, то, значит, проехали.
Я позволил себе расслабиться.
— Хорошо, потому что я…
— Постой, — перебила она меня, положив руку на то плечо, которое натерла веревка, и я поморщился. — Это не отменяет того факта, что Бронзы так и нет, а я по-прежнему тебе не верю. Поэтому нам придется еще какое-то время побыть вдвоем. — Она сдавила плечо, и я крякнул. — Итак, мы займемся следующим…
— Ты займешься тем, что отпустишь моего босса и выставишь руки перед собой, — послышалось позади Медной Деган, и та застыла, расширив глаза.
Знакомый голос. Я улыбнулся.
Я стряхнул руку Меди и заглянул ей за спину. Там обнаружилась Птицеловка, приставившая длинный нож к участку чуть левее хребта. Волосы ее превратились в воронье гнездо, одежда измялась и отвердела от сушки на теле, под глазами залегли тени. Но все это не имело значения. Важнее были блеск запавших глаз и нижняя губа, выпяченная над чумазым подбородком. А также то, что она была жива. И то обстоятельство, что позади нее маячила пара Дубов.
Не разделяй нас Медь, я бы расцеловал Птицеловку, и к черту последствия.
Медь оглянулась. В профиль я увидел оскал.
— Трое? — проговорила она. — Ты думаешь, пташка, что я не справлюсь с троими?
Птицеловка склонила голову набок и отозвалась ухмылкой на ухмылку.
— Я знаю, что справишься. Поэтому я и послала весточку Рису Синему Плащу с его ребятами, прежде чем вмешиваться. — Впервые за все время она посмотрела на меня, заглянув за Медь. — Прости, что задержалась.
— Бывает, — пожал я плечами.
Могло показаться странным, но я не контролировал ни Пьяную улицу, ни окрестные кордоны, совокупно известные как Бумажный Холм. У Серых Принцев это было не принято. Мы управляли не территорией, а людьми. Мы влияли на них, манипулировали ими, покупали и продавали их, направляли и подталкивали — так, что большинство об этом не подозревало. Серый Принц был опасен не тем, что мог наслать на противника своих людей, а тем, что мог использовать его собственных. Имея дело с Серым Принцем, приходилось стеречься не только врагов, но решительно всех.
Во всяком случае, так гласила теория. Я еще не успел разобраться во всех тонкостях кукловодства, а потому был вынужден полагаться на другие орудия, одним из которых был Рис Синий Плащ. На мое счастье, Рис был местным Тузом. А также ходил подо мной. И если я не контролировал округу, то уж он-то держал ее в кулаке.
Медь, разумеется, все это знала, как помнила и о том, что Рис, когда появлялся, приходил не один. Пусть она Деган, но я подозревал, что полный проулок до зубов вооруженных амбалов способен даже ей испортить день.
Если Деган и потратила время на оценку шансов, то ничем этого не показала. Она просто кивнула и медленно отступила в сторону, держа руки на виду. Мне досталась хладнокровная улыбка.
— Значит, в другой раз, — сказала она.
— Ага, — улыбнулся я в ответ.
Медная Деган повернулась и, не удостоив взгляда ни Птицеловку, ни ее подручных, зашагала прочь.
Птицеловка смотрела ей вслед. Когда Медь удалилась на полквартала, она кивнула Дубам. Те устремились вдогонку; один растворился в толпе так ловко, что я с трудом выделял его уже в десяти шагах; второй направился на боковую улицу, где мог пойти параллельно пути Меди либо по крышам, либо проулками. Я знал, что они не прекратят слежки, покуда Деган не окажется далеко за пределами Бумажного Холма.
— Что же, Рис Синий Плащ и правда придет? — спросил я, провожая их взглядом.
— Шутишь? — отозвалась Птицеловка, пряча свой длинный клинок. — Когда ты в последний раз видел Риса до захода солнца? Да у него, гада, при свете дня глаза ссохнутся.
— Спасибо за… — Я кивнул на удалявшуюся Деган.
— Пошел к гребаной матери!
— Прошу прощения?
Птицеловка повернулась, положила мне обе руки на грудь и толкнула.
— Пошел к гребаной матери, тебе сказано! — гаркнула она, когда я попятился. — О чем ты думал после высадки, черт тебя побери?
— Я…
— Заглохни. Я скажу о чем. Ты считал себя умнее всех. Вообразил, будто должен спасать мою задницу. Ты захотел быть смышленым, прытким и сыграть героя. — Она подступила и снова толкнула, но на сей раз я устоял. — Ты думал, как долбаный Нос!
— Я решил, — ответил я, делая шаг вперед, — что силы неравные и нам нужно рвать когти. Или тебе хотелось дождаться побольше людей от Петира?
— Скорее, того, чтобы ты предоставил заботиться мне. Если кто и умеет отвлечь Резунов, то это я. Ты больше не посмеешь так рисковать.
— Но ведь сработало?
— Это не разговор.
— Именно это и разговор. Если бы мы остались, то были бы мертвы. Ты была занята тем, что убивала одного и сдерживала другого, а Ссадину загнали в угол; сыграть для них зайца мог только я. Вот и помчался.
— И кончил тремя Резунами на хвосте.
— Лучше у меня на хвосте, чем у тебя на шее.
Я не успел перехватить руку Птицеловки. Эхо затрещины разлетелось по всей округе.
— Не смей! — пригрозила та. — Не смей притворяться, будто моя жизнь ценнее твоей, а я не имею права выбора. Я отвечаю за твою безопасность — мне и присматривать за тобой.
— Присматривать не означает…
— Чего? Вмешательства? Того, что мне не наплевать? Пошел к черту! Я сама решу, чего стоит моя жизнь.
— Только не в случае, когда она обменивается на мою.
— Именно в нем — когда ты занят превращением в упрямую, близорукую, эгоистичную скотину!
— Иными словами, бо?льшую часть времени.
— Да, зараза, совершенно верно, большую ча… О, сволочь! — Птицеловка отвернулась, пряча улыбку. — Сукин сын! Это не честно — смешить меня.
Я улыбнулся в ответ и заставил себя расслабить плечи, которые уже чересчур напряглись.
— Честность здесь ни при чем. Ты еще не поняла, что я теперь Серый Принц? — Свой титул я произнес с уморительно зловещей интонацией.
Птицеловка заржала, затем перевела дух. Когда она вновь повернулась ко мне, ее пыл если не иссяк, то, по крайней мере, остыл.
— Твоя правда, — сказала она. — Честность тут сбоку припека. Но я о том и говорю: Серому Принцу, Дрот, нельзя рисковать так глупо. Увести из уличного поединка трех мечников — наша работа, и это наша задача — выдерживать натиск стали, пока ты не скроешься. Дело не только в том, чтобы ты превзошел умом прочих Кентов, а в том, чтобы выжил. Оставь уличное дерьмо нам и сосредоточься на большем.
— Я действую иначе, и ты это знаешь, — покачал я головой.
— Иначе, но придется именно так, потому что в противном случае неважно, нападет ли на тебя Принц или дешевый Олень, которому повезет в переулке, — ты все равно будешь мертв, потому что не сумел расстаться с улицей. И будь я проклята, если продолжу терять людей, ради того чтобы ты и дальше разыгрывал из себя Носа вместо Принца.
— Окажи мне хоть небольшое ува… Постой. — Я осекся, усваивая услышанное — вернее, то, чего она не сказала. Потом глянул мимо нее, изучая улицу. — Где Ссадина? Его замочили?
Птицеловка издала лающий звук, который в любых других обстоятельствах сошел бы за смех. Сейчас он показался страдальческим.
— От тебя ничего не скроешь, да?
— Как он?..
— Какая разница? Он, в отличие от тебя, выполнял свою гребаную работу. — Она отвернулась будто бы сплюнуть, но вместо этого сняла шляпу и запустила пальцы в спутанные, сальные волосы. — Люди гибнут за тебя, Дрот. И намерены продолжать. Мои люди, твои — Кенты, которых ты даже не знаешь. И ты этого не остановишь. Все, что тебе остается, — быть достойным этого. — Она надела шляпу и тронулась с места. — Постарайся быть достойным, ладно? Хотя бы для меня.
Я стоял и смотрел ей вслед, пока ее не поглотили утренние толпы.
Я приказал отяжелевшим стопам шагать и двинулся обратно по направлению к Пьяной улице. Сон вдруг перестал быть заманчивым, и все из-за трудов, которые, как я знал, ожидали меня после.
Быть достойным. Да помогут мне Ангелы.
5
Меня разбудила поздняя летняя гроза. Казалось, по мощеному дворику лупит не дождь, а потоки щебенки. На миг остатки сна зацепились за край сознания — память о розах, и реках крови, и коридорах, устланных коврами, — но после вторглась ночная действительность и вытеснила их прочь.
Я сменил позу и прислушался к шуму.
Я не успел привыкнуть к внутреннему двору, тем более достаточно просторному, чтобы туда заливал дождь. Самыми похожими на него за всю мою жизнь были улицы, тянувшиеся за ставнями, большей частью настолько узкие, что дождь едва просачивался в зазоры между зданиями. А еще раньше, в юности, он шумел средь деревьев, но это было совершенно другое дело.
Я сел в темноте, которая не была темнотой, и посмотрел на окно. Дождь не коснулся его и не попал внутрь благодаря крытой дорожке вдоль трех сторон дворика. Я нарочно не запер ставни, чтобы испытать себя. Проверить, засну ли с открытыми. Мне это удалось, но я подозревал, что исключительно от усталости.
Когда я в последний раз оставлял окно открытым на время сна? Когда в последней раз мне хватало доверия или отваги хотя бы попробовать? Я не помнил, и уже это говорило о многом.
Я взял из чаши подле кровати зерно ахрами и положил в рот. Покоя мне больше не видать — не сейчас. Не в дождь, не при распахнутом окне и не с моими нервами.
Я встал. Это далось нелегко.
Болело все — от стоп до ссадины на лбу, а то, что находилось между ними, — вдвойне. Я потянулся так, изогнулся этак и огласил пространство проклятиями и утробными стонами. Затем надел свежую рубашку, блаженно натянул чистые штаны и мягко, держась как аршин проглотив, вышел из спальни и миновал коридор. Я остановился в тени дверного проема, открывавшегося во дворик.
Ливень стоял стеной и так грохотал, что я на шаг отступил. Там, где двор бывал виден насквозь — каменная скамья и деревья в кадках, железные ворота и входная беседка, — теперь низвергался янтарный водопад. Меня, способного видеть во тьме, ослепила льющаяся вода.
В каком-то смысле я был доволен тем, что не видел, по крайней мере, внешних атрибутов моего высокого положения. Я до сих пор нервничал, когда просыпался и обнаруживал покои, и внутренний двор, и небо над головой. Почти столь же долго, сколько я прожил в Илдрекке, их заменяли нависавшие стены, горластые соседи и, может быть, подернутая дымом полоска синевы меж домов. Даже после того, как я дорос до обладания личными апартаментами, те находились в темных, сырых и тесных закутках столицы. Скученность радовала, шум вселял ощущение безопасности, запахи умиротворяли. Но здесь?
Это место не выглядело надежным даже с ребятами Птицеловки, которые совершали обход и стояли Дубовую стражу; я все равно чувствовал себя не в своей тарелке. О да, я понимал, почему легче караулить особняк, чем комнаты над лавкой или в многоквартирном доме, и знал, насколько разумным казалось фигурам вроде меня отгородиться от Кентов и Светляков, но это не означало, что я обязан полюбить такой расклад.
Идея, конечно, принадлежала Келлзу. Когда-то мой босс, а ныне вассал, он стал моим ближайшим советником, едва я сделался Серым Принцем. Именно Келлз первым сообщил мне, что улица называет меня Принцем, равно как первым присягнул мне Замко?м и помог создать мою нынешнюю маленькую организацию. Он являлся отменным руководителем, и я был очень доволен нашем союзом.
Или был бы, не будь он заодно моим Длинным Носом в операции, которую проводил другой Серый Принц. Я не собирался отряжать его шпионить за Одиночеством, но та уже взяла Келлза под крыло, когда он обратился ко мне по этому поводу. Последние месяцы мы обсуждали возможность его ухода от нее, но Келлз опасался, что это насторожит Одиночество в отношении других членов его бывшей организации, прибившихся к ней. В некоторых случаях ее подозрения стали бы оправданными, так как в стане Одиночества на меня уже трудилось пять человек, но в большинстве остальных — нет.
Я проработал на Келлза в качестве Длинного Носа семь лет, пока судьба не поменяла нас местами, и знал, что такое зарыться по уши в чужую организацию, когда неосторожное слово или недостоверное сообщение остаются единственной преградой между тобой и очень долгой, очень мучительной смертью. Мне не хотелось лишь ради собственного удобства подвергать риску его людей.
И мы сносились тайком, прибегая к шифровкам, закладкам и редким, тщательно обустроенным встречам. Его советы оставались бесценными, бывая важнее даже поставлявшихся сведений, но поступали слишком редко и, как правило, слишком поздно, чтобы на что-то влиять.
Нет, меня это не устраивало. Та же история, что с домом: я был приучен к простору в общении с Кругом. Больше места для маневра, больше воли для ошибки, больше возможностей притянуть удачу и катастрофу.
Я сел на крыльце и вслушался в дождь, утешаясь тем, что в данный момент я был равно слеп с глазами как открытыми, так и закрытыми.
В конце концов я уснул.
— Ты меня звал?
Я отвлекся от тарелки и поднял взгляд на Бетриз, стоявшую надо мной со шкодной улыбкой. Эта улыбочка была у нее неизменной и, как правило, обоснованной. Мне просто не нравилось, когда она адресовалась мне.
Это было спустя два дня после моего возвращения в город, и я сидел на открытом воздухе за столиком при таверне «Ощипанное Перо». Она находилась в трех кварталах от моего нового дома, процветала и отличалась превосходным меню. После второй трапезы я поставил эту харчевню на скромный процент.
— Присаживайся, — указал я на место напротив.
Она села и закинула длинную ногу на стул, вместо того чтобы просто вытянуть. Затем Бетриз уперлась локтем в стол, уткнулась подбородком в ладонь и изучила меня ясными карими глазами.
— Ты понимаешь, что ответ по-прежнему отрицательный, — молвила она. — Так?
Я улыбнулся, берясь за лепешку. Та еще не остыла.
— Ты даже не выслушала предложение.
— Неважно. Меня не проведешь, и даже великий Дрот напрасно подбивает клинья.
— Прошу тебя. — Я издал губами непристойный звук. — Будь я «великим», я бы не просил работать на меня, а приказывал.
— А я бы все равно отказалась.
— Именно поэтому я продолжаю предлагать.
Бетриз сверкнула непринужденной улыбкой и отломила от моей лепешки. Я не стал возражать.
Бетриз была Носом, и неплохим. На улицах ее уважали за то, что она никогда не подписывалась на всякую парашу и привыкла доводить дело до конца. Я уже два месяца заманивал ее в мою организацию, но ей было по нраву ремесло Широкого Носа — добытчицы сведений на вольных хлебах — и не хотелось на привязь. Я не мог ее винить, так как на заре карьеры испытывал то же самое. Пока я не угодил под Келлза, мне и в голову не приходило работать сугубо на одного пахана, да и это случилось лишь потому, что Келлз, по моему мнению, слыл легендой среди Тузов. Я мог быть Серым Принцем, но и близко не подошел к тому, чтобы заслужить такую наивную преданность — во всяком случае, с точки зрения Бетриз.
— Так что за мухлеж? — Она подалась вперед, буквально сияя от ликования. — Что-то связанное с недавней засадой Зануды Петира?
Я покачал головой. По настоянию Птицеловки я отрядил людей присмотреться к Петиру, не говоря уже о том, чтобы вернуть пьесы Тобина и его труппы. Карликовый Босс наверняка похвалялся содеянным, а от актеров потекли бы жалобы, не принеси я им обещанного, и мне не хотелось затягивать дело. Но это не означало, что я был готов привлечь к нему Бетриз. Последнее, в чем я нуждался, — самостоятельная шныра, осведомленная о моих долгах.
— Не парься насчет Петира, — ответил я. — Все, что мне от тебя нужно, — небольшая слежка.
— А своими людьми тебе не воспользоваться, потому что?..
— Потому что их могут связать со мной. Не хочу рисковать.
— Значит, есть шанс, что меня засекут.
— Он всегда есть. Мы оба это знаем.
Бетриз положила в рот кусок лепешки и принялась жевать.
— Кто? — спросила она.
Я тоже оторвал от лепешки, собрал с тарелки остатки молодого козьего сыра и положил сверху жирной колбасы. Последняя была приправлена кардамоном и анисом, которые вкупе с изрядной добавкой черного перца сглаживали кислый вкус сыра. Я прожевал, проглотил и перебил специи большущей черной виноградиной.
Бетриз терпеливо снесла все это, понимая, что медлил я неспроста.
— Шатун, — произнес я наконец.
— Ха! — Она села поглубже, потом потянулась к моей тарелке за виноградом. — Ха! — повторила она.
— Что такое?
— Я типа слышала, что он тоже искал желающих походить за тобой.
Меня это не удивило, тем более в свете других его дел последнего времени.
— И что дальше?
— Он все еще воображает себя при деньгах. — Бетриз скривилась. — Предложил мне слишком мало за тебя. Пацану придется усвоить, что люди рассчитывают на солидный нал, когда речь заходит о слежке за Тузом, не говоря о шпионаже против Серого Принца.
— Я растроган твоей верностью своим правилам.
— Девушке без них никуда. — Виноградина отправилась в рот. — Итак, что тебе нужно?
— Немного. Всего лишь время и место, где я сумею подобраться к Шатуну и дать ему просраться.
— Что, и все?
— Да, это все.
Бетриз покачала головой и угостилась кофе из моей чашки.
— Вот поэтому, Дрот, я никогда не заключу с тобой Замо?к.
— Это почему же?
— Потому что если ты поручаешь мне такую хрень, то страшно подумать, какие будут задания, когда нам не придется торговаться.
Я улыбнулся и заказал новую чашку.
Конец ознакомительного фрагмента

Дуглас Хьюлик — биография, список книг, отзывы читателей — Readly.ru

Дуглас Хьюлик родился в городе Фарго (Северная Дакота), но провёл большую часть своей жизни, перемещаясь по Среднему Западу. В конце концов, он осел в окрестностях Чикаго, что объясняет его любовь к высокой чикагской пицце, Феррису Бьюллеру и пиву Goose Island.
Когда он рос, в доме всегда были книги, и Дугласа активно поощряли к чтению, как личным примером, так и тем, что в семье не было принято отказывать в приобретении новых книг. В игрушках, забавах и прочем могло быть отказано, но не в книгах. Вы же уже видите, к чему всё шло?
В свете вышеизложенного, достаточно логичным было то, что Дуглас поступил в Университет Иллинойса на две основные специальности: информатики и математической теории, также логично было и то, что в течение года он их сменил. После ранних ученических оплошностей (его исключали из школы), четырёх разных специализаций (психология, бизнес, гуманитарные науки и базовая юридическая подготовка), Дуглас остановился на изучении истории, с факультативным курсом английского языка. В конце концов, он получил степень бакалавра искусств, а затем – магистра по средневековой истории в Университете штата Нью-Мексико. Он предполагал получить степень доктора философии в одном из университетов «Лиги плюща», но, к собственному облегчению, отказался от этой идеи через год учёбы.
Само собой, обладая столь широкой академической базой, Дуглас пошёл по стопам очень многих специалистов в гуманитарных науках, и брался за любую работу, какую только мог найти. Он был официантом, барменом, продавцом в книжном магазине, доставщиком пиццы, пивоваром, фрилансером, пишущим тексты для РПГ, потом занялся написанием технических и бизнес-текстов, пока не остановился на карьере, предназначенной ему судьбой — домохозяина.
Где-то на этом пути Дуглас заполучил в свои руки «Словарь криминального мира» Эрика Партриджа. Продав несколько фэнтезийных рассказов, Дуглас задумал книгу, привязанную к историческому воровскому канту (криминальному жаргону), и набросал несколько фрагментов, которые могли бы оказаться полезными. Это было оптимистично.
Among Thieves, его первый роман, вырастал из этого зёрнышка десять лет. На сорок четвертый день рождения Дугласа, в 2009 году, роман был куплен издательством Roc (Penguin USA).
В настоящее время Дуглас проживает со своей женой и двумя сыновьями в Миннесоте. Когда он не пишет и не занимается с детьми, он любит фехтовать на рапире в итальянском стиле XVII века (в традиции Ридольфо Капо Ферро), готовить, читать и проводить время в кафе.

Загрузка ...